Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 23)
«Аристокрация после его [Петра I] неоднократно замышляла ограничить самодержавие; к счастию, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян...» (
Так же думали и многие декабристы, однако не все и не всегда... Порой им казалось, что, может быть, победа аристократических свобод в XVIII веке направила бы русскую историю в более естественное русло. В сибирской ссылке об этом размышлял, между прочим, Никита Муравьев, сопровождая примечаниями сочиненный Луниным «Разбор донесения следственной комиссии». Подробно описав проекты верховников «в пользу ограничения императорской власти», декабрист с сожалением заключает: «Измена некоторых сановников и зависть мелких дворян ниспровергли это смелое предприятие [...]. Самодержавие было обеспечено следующими средствами...» — и далее перечень бироновских жертв[179].
По отношению к аристократической оппозиции нелегко уяснить общественно-политические воззрения того или иного автора: это может быть и революционный, и весьма умеренный противник олигархического правления. Пример последнего — А. П. Скоропадский, комментировавший (1896 г.) любопытное рукописное сочинение князя А. Б. Лобанова-Ростовского «Граф Никита Петрович Панин»[180] (составленное в 1876 г.).
Дипломат, известный собиратель материалов по истории и генеалогии, Лобанов-Ростовский положительно отнесся к «шведским» конституционным планам Н. П. Панина, направленным на ликвидацию в России «дикой неурядицы падишахского управления»[181]. Скоропадский возражал: «Швеция в XVIII столетии находилась в состоянии еще большей «дикой неурядицы». Дикая неурядица падишахского управления, тогда в России существовавшая, не помешала провести бескровно реформы Александра II. Можно сомневаться в том, что удалось бы провести их бескровно при существовании в России конституции даже и на шведский образец»[182].
Мы намеренно соединили столь разные времена и столь разных деятелей — Пушкина, Скоропадского. В 1860-х годах среди врагов аристократической оппозиции был Герцен: когда отменяли крепостное состояние, аристократы, желавшие усиления своих прав за счет самодержавия, выглядели подозрительно и объективно мешали освобождению крестьян и другим реформам.
В целом, упрощенно говоря, оппозиция типа верховников, Паниных и т. п. вызывала опасения и революционеров, и реформистов — не желают ли аристократы свободы для себя за счет свободы для других... Правда, шведский опыт как будто обнадеживал: дворянские, аристократические, олигархические учреждения к XIX веку благополучно превратились в буржуазно-парламентарные, и все пошло «своим чередом». Однако в Швеции издавна были свободные крестьяне, и этим сказано очень много о разнице исторических путей двух стран.
Справедливости ради нужно вспомнить, что в России печатались также статьи и книги, иначе оценивавшие олигархическую оппозицию. Правда, было это преимущественно в начале XX века, когда появились некоторые запоздалые свободы, Дума, и поэтому усилилось внимание к тем идеям и учреждениям, в которых видели «исторических предшественников». Типичной работой этого рода явилась книга «Государственная власть и проекты государственной реформы в России» известного историка литературы В. Е. Якушкина (внука декабриста и сына общественного деятеля второй половины XIX в. Е. И. Якушкина). Автор кратко описывал историю «конституционных идей» в России с XVI до конца XIX века — от Земских соборов до конституции Лорис-Меликова (в приложениях к работе был помещен проект конституции Никиты Муравьева).
«Характерным явлением всей нашей истории за рассмотренные века, — писал В. Е. Якушкин, — были то ослабевавшие, то усиливавшиеся стремления правительства и общества к реформе нашего государственного строя. По своему содержанию проекты конституций, сменявшие друг друга в течение XVIII и XIX веков, представляют [...] много важного и интересного»[183].
Одна из глав названной книги была специально посвящена «конституционным проектам графа Н. И. Панина», к которым Якушкин отнесся с большим пиететом, почти «забывая» об аристократических и крепостнических недостатках тех старинных идей...
Советские историки в общем весьма сдержанно относятся к аристократическим проектам. Совершенно справедливо главными героями освободительных сражений XVIII—XIX веков считаются те, кто старался улучшить жизнь большинства, в то время как «вольные аристократы» стремились совсем к другому. В самом деле, разве не Петр Панин, один из лидеров аристократической оппозиции, бил по лицу и выдрал бороду у связанного Пугачева?
Автору данной книги все эти соображения кажутся резонными, серьезными, но иногда требующими более широкого, многостороннего разбора.
При оценке каждого общественного течения (как, впрочем, и любого другого явления) необходим конкретно-исторический подход. Ясно, что, скажем, для пятидесятых — шестидесятых годов XIX века аристократические требования выглядели уже дремучей стариной и мешали новым, в частности, революционно-демократическим, идеям, которые овладевали умами. Однако за сто лет до того, в середине XVIII века, еще до выступления Радищева, значение идей Фонвизина, Паниных и т. п. было другим. В то же время если в аристократической оппозиции верховников (1730 г.) совсем не заметны антикрепостнические мысли, то о фонвизинском «Рассуждении...» этого уже нельзя сказать. Анализируя оппозицию Фонвизина и Паниных, мы должны отметить в ней некоторые существенные черты, которые, надо полагать, имеют объективно прогрессивный характер.
Прежде всего, в этом выступлении немало антисамодержавного смысла, порой столь острого, смелого (Фонвизин), что средства перехлестывали цель. Обличения деспотизма, тирании, фаворитизма выглядели куда более внушительно, чем аристократические «формулы» на знамени; ирония, протест, презрение, угрозы, даже ненависть к противнику столь плотны и основательны, что порой нелегко отличить их от обличений, имеющих иное происхождение и цель.
Напомним два отрывка.
«О законы! Премудрость ваша часто бывает только в вашем слоге! Не явно ли се вам посмеяние? Но паче еще того посмеяние священного имени Вольности.
О! Если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ и кровию нашею обагрили нивы свои! Что бы тем потеряло государство?..»
Итак, объективно расшатывающие удары по строю и устоям — вот первая из возможных положительных оценок. «Панины не шли дальше идей дворянского либерализма, — констатирует современный исследователь творчества Фонвизина. — Но они хотели уничтожить деспотический, самовластный режим Екатерины, установить законность в России, ограничить монарха в его самовластии [...]. Писатель смело шел на блок с этой группой, тем более что в их взглядах на природу русского деспотизма было много общего»[184].
Второе, о чем не раз писал Герцен, — проявление свободомыслия, формирование крупных, ярких, оригинальных характеров, личностей. И там, где часто не было и не могло быть прямой преемственности идей (Панины, Щербатов, Дашкова — и люди 1860-х годов), — там сложными путями шла преемственность характеров...
Однако существовала, пусть в сложной, противоречивой форме, и определенная преемственность идей. Идея борьбы и протеста перейдет к следующим поколениям, которым мало дела до аристократических мечтаний, но много — до внушительных ударов по цели, нанесенных умелыми руками ближних предков. Ведь и куда более древние, социально чуждые ситуации (Рим, Новгород) вдохновляли свободомыслие в разные эпохи. «Исторические заслуги, — отмечал В. И. Ленин, — судятся не по тому, чего
Конечно, судьба идей часто парадоксальна. Петра Панина, рвущего бороду у Пугачева, Герцен не раз вспомнит как ужасный пример правительственного зверства, которое будет отомщено (см. гл. VII). Но именно в герценовской печати — можно сказать, в одних и тех же изданиях — соседствуют защита крестьян, крестьянское дело и панинское «Завещание». Если бы Никита и Петр Панины знали, что в какой-то исторической точке пересекутся линии от них и от Пугачева!..