Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 22)
Предисловие к конституции Дениса Фонвизина сохранилось. Это одно из замечательнейших сочинений писателя — «Рассуждение о непременных государственных законах», давно включенное в его собрание сочинений. Первые строки, по памяти, племянник-декабрист приводит почти без ошибок. Его интерес к таким темам понятен! Именно поэтому нужно внимательно присмотреться и к воспоминаниям Михаила Фонвизина о самой несохранившейся конституции.
Сопоставив с рассказом М. Фонвизина первый (сохранившийся и напечатанный в 1871 г.) панинский проект 1762 года, легко заметить большие отличия: декабрист говорит совсем о другом документе. Нескольких важнейших сюжетов, разбираемых М. Фонвизиным, у Панина просто нет — о том, что часть членов Верховного совета назначается от короны, а часть избирается дворянством; о дворянском сенате, играющем роль парламента, а под ним — губернские и уездные дворянские собрания, имеющие право «совещаться в общественных интересах и местных нуждах»; и наконец, о постепенном освобождении крестьян и дворовых. Мы не знаем, как и в течение какого срока это мыслилось сделать. Понятно, реформаторы, получавшие и раздававшие тысячи крепостных душ, были во многом детьми своего века, и нельзя жестко мерить их поступки моральными нормами позднейших эпох. Но все же, если верить Фонвизину-декабристу, именно тогда, в тайных проектах 1770-х годов, появилась важнейшая формула — освобождение крестьян.
Таким образом, М. Фонвизин сообщает подробности интереснейшего политического документа — второго конституционного проекта Дениса Фонвизина и Панина. Судьба этой рукописи кратко представляется следующим образом. Никита Панин не дожил до столь ожидаемого воцарения своего воспитанника Павла I, в котором надеялся увидеть разумного, просвещенного конституционного монарха. Бумаги таких лиц, как Панин, по смерти хозяина обычно осматривал специальный секретный чиновник. Однако, по сведениям П. И. Панина, Денис Фонвизин в 1783 году успел припрятать наиболее важные и опасные документы, и они не достались Екатерине II[172].
К этому времени Фонвизин-писатель был особенно популярен. На полях рукописи Вяземского Пушкин записал строки, открытые лишь в 1965 году: «...бабушка моя сказывала мне, что в представлении «Недоросля» в театре бывала давка — сыновья Простаковых и Скотининых, приехавшие на службу из степных деревень, присутствовали тут и, следственно, видели перед собою своих близких знакомых, свою семью»[173].
Впрочем, даже известность, наверное, не спасла бы Фонвизина, если б царице попали на глаза, например, следующие строки из его «Рассуждения...»: «...всякая власть, не ознаменованная божественными качествами и правоты и кротости, но производящая обиды, насильства, тиранства, есть власть не от бога, но от людей, коих несчастия времен попустили, уступя силе, унизить человеческое свое достоинство. В таком гибельном положении нация, буде находит средство разорвать свои оковы тем же правом, каким на нее положены, весьма умно делает, если разрывает».
Между тем автор «Недоросля» сохранил по меньшей мере два списка этого своего сочинения. Один у себя, другой (вместе с несколькими документами) сначала находился у Петра Панина, а после его смерти (1789 г.) — у верных друзей, в семье петербургского губернского прокурора Пузыревского.
До воцарения Павла оставалось всего 4 года, когда умер и Д. И. Фонвизин. Он успел распорядиться насчет бумаг, и о дальнейшей их судьбе снова рассказывают воспоминания Фонвизина-декабриста.
«Список с конституционного акта хранился у родного брата его редактора, Павла Ивановича Фонвизина. Когда в первую французскую революцию известный масон и содержатель типографии Новиков и московские масонские ложи были подозреваемы в революционных замыслах, генерал-губернатор князь Прозоровский, преследуя масонов, считал сообщниками или единомышленниками их всех, служивших в то время в Московском университете, а П. И. Фонвизин был тогда его директором. Пред самым прибытием полиции для взятия его бумаг ему удалось истребить конституционный акт, который брат его ему вверил. Отец мой, случившийся в то время у него, успел спасти введение... »[174]
Так погибла конституция Фонвизина — Панина, но было спасено замечательное введение к ней. Фонвизинская работа «Рассуждение о непременных государственных законах»[175], конечно, самый замечательный документ из уцелевшей части панинского собрания, он принадлежит как бы двум временам: настоящему и будущему. Настоящее — это 1770—1780-е годы, определенная историческая ситуация, по поводу которой работа и написана... Но как памятник борьбы и мысли сочинение проникает в следующие десятилетия и века.
Как известно, в нем представлена острая критика беззакония, фаворитизма (в портретах «буйного» и «наглого» любимцев легко угадываются Григорий Орлов и Потемкин).
Даже бог, по Фонвизину, не абсолютный самодержец. «Бог потому и всемогущ, что не может делать ничего другого, кроме блага». Более того, «кротость [государя] не допускает поселиться в его голову несчастной и нелепой мысли, будто бог создал миллионы людей для ста человек».
Царствование Екатерины II к этому времени прославлено в России и Европе: даже многие выдающиеся мыслители толковали о просвещенном правлении императрицы, новом уложении законов... Однако для Фонвизина это все «ложная добродетель»: «Подобен будучи прозрачному телу, чрез которое насквозь видны действующие им пружины, тщетно пишет он [деспот] новые законы, возвещает благоденствие народа, прославляет премудрость своего правления; новые законы его будут не что иное, как новые обряды, запутывающие старые законы; народ все будет угнетен, дворянство унижено, и, несмотря на собственное свое отвращение к тиранству, правление его будет тиранское».
Смелые руссоистские формулы о взаимном договоре нации и государя логически завершаются обоснованием права нации на восстание, свержение тирана.
Чего же хотят Фонвизин и Панины? «Истинно просвещенного» правления. Т. е. ограниченной законами дворянской монархии. Как самодержавие ограничить — об этом во введении к «Непременным законам» ничего не говорится. Сказано лишь о двух фундаментах «идеальной власти»: политической вольности и праве собственности. На вольности и собственности, по Фонвизину, основываются непременные законы.
Конечно, тут тысячи вопросов: чья вольность? на что собственность?
Мысль о крепостном праве как «бремени жестокого рабства» высказана Фонвизиным довольно отчетливо, но в «Рассуждении...» не имеет продолжения... В общем же Денису Фонвизину и его вдохновителям было ясно, что «государство требует немедленного врачевания».
При всех резких формулах о праве нации на разрыв с государем автор, конечно, не революционер и не крестьянский заступник. Впрочем, мысль о «благодетельном перевороте» (например, в пользу Павла I) ему была не чужда.
Получив от Фонвизина его «Рассуждение...» и другие документы, Петр Панин в 1784 году подготовил «Письмо к наследнику престола для поднесения при законном вступлении его на престол» и проект манифеста, которым Павел мог бы воспользоваться при восшествии на царство[176]. Формулировки Петра Панина весьма туманны и умеренны: идеи Дениса Фонвизина и Никиты Панина угадываются, правда, в строках манифеста, которыми будущий царь мог заклеймить временщиков, лихоимцев, объявить о необходимых фундаментальных законах. Однако об ограничении самодержавия — ничего... То ли Петр Панин не разделял «увлечений» своего брата и его секретаря на сей счет, то ли боялся испугать Павла I чрезмерно смелыми требованиями.
К. В. Пигарев заметил, что Петр Панин не имел того конституционного проекта, который начинался с фонвизинского «Рассуждения...»: ведь рукой П. И. Панина записано, что смерть помешала его брату составить «начертание», и генерал по памяти, по отдельным записям составил письмо к наследнику, проект манифеста и некоторые другие документы[177].
Выходит, в семье Фонвизиных был проект конституции, а у Панина этого документа не было...
Скорее всего, Денис Фонвизин, вручив Петру Панину секретные «конституционные бумаги» Никиты Панина, оставил рукопись конституции у себя. Предположение некоторых исследователей, будто конституции совсем не было, опровергается подробным описанием Михаила Фонвизина. Судя по рассказу декабриста, конституция была еще опаснее введения (недаром истребление бумаг началось с нее). Возможно, Д. Фонвизин считал свой архив более надежным убежищем для такого документа. Не исключено, что работа над конституцией продолжалась в конце 1780-х — начале 1790-х годов.
Издавна в русской научной литературе и публицистике существовала традиционная неприязнь к так называемой аристократической оппозиции, стремлению заменить, ограничить самодержавие властью олигархии. Мы говорим, понятно, не о тех критиках всякой независимости, для которых ничего не было и не могло быть лучше самодержавия. Но дело в том, что различные прогрессивные мыслители, мечтавшие о переменах в стране, если им приходилось выбирать, что лучше — самодержец или аристократическая конституция, царский гнет или «боярские» свободы, большей частью видели меньше зла в самодержце. Типичный случай — выбор, сделанный юным Пушкиным. В его нелегальном сочинении, известном под условным названием «Заметки по русской истории XVIII века»[178] (1822 г.), между прочим, говорится: