Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 24)

Причудливой исторической судьбе фонвизинско-панинских замыслов за десятилетия, прошедшие от их создания до публикации в герценовской печати, будет посвящена следующая глава.

Здесь же заметим, что исследования последних лет подтверждают существование не дошедшей до нас конституции 1770—1780-х годов[186].

Глава V. «На шестьдесят лет...»

Безбородко, получив однажды утром три противоречивых указа Павла I, сказал: «Бедная Россия! Впрочем, ее станет еще на 60 лет».

Действительно, той России стало еще ровно на 60 лет — от убийства Павла до отмены крепостного права.

23 марта 1801 года медленный траурный кортеж сопровождал набальзамированное тело задушенного, изуродованного императора из дворца в Петропавловский собор. Для пущей торжественности был сделан восьмиверстовый круг по двум невским мостам.

Впереди почетного конвоя, неся на специальной подушке корону усопшего, весь этот путь прошагал 30-летний Никита Петрович Панин, единственный сын генерала Петра Панина и единственный племянник — наследник министра Никиты Панина, в честь которого и был назван.

День был холодный, Панин пожаловался в письме к жене на недостаточно теплую одежду, но прибавил, что «день не был утомителен».

Хоронить Павла — не то что при нем жить...

Вместо перечисления мрачных подробностей 52 павловских месяцев проще, наверное, вспомнить некоторые из первых указов «дней Александровых прекрасного начала».

По списку новых разрешений легко угадываются старые запрещения.

Только за один день, 15 марта 1801 года (через четыре дня после цареубийства), прощено в указе 156 человек (среди них Радищев, Ермолов).

К 21 марта — 482 человека (всего же помиловано и возвращено на службу 12 тыс. человек).

14 марта — снято запрещение на вывоз разных продуктов.

15 марта — восстановлены дворянские выборы по губерниям;

амнистированы укрывшиеся за границей, снято запрещение на ввоз ряда товаров.

22 марта — объявлен свободный въезд и выезд из России.

31 марта — разрешены частные типографии и ввоз всяких книг из-за границы.

2 апреля — восстановлена екатерининская жалованная грамота дворянству и городам;

уничтожена тайная экспедиция.

8 апреля — уничтожены виселицы, на которых прибивались имена опальных.

9 апреля — уничтожены пукли у солдат.

27 сентября — запрещены пытки и «пристрастные допросы»;

запрещено употреблять в делах самое слово «пытка»[188].

В свое время Н. П. Панину, единственному наследнику двух оппозиционных екатерининских вельмож, достались, конечно, бумаги и тайные заветы, в частности насчет будущего императора Павла, конституции и т. п.

Внезапная смерть Екатерины II, 6 ноября 1796 года и стремительное прибытие Павла из Гатчины в Петербург оказались чрезвычайным событием для открытия и сокрытия секретных исторических документов.

Новый царь, а также новый наследник Александр вкупе с важными государственными персонами Безбородкой и Ростопчиным произвели розыск в потайных бумагах Екатерины. Обнаружились откровенные незавершенные мемуары императрицы, и Павел дал их почитать другу юности князю Алексею Куракину, тот же, не спросясь, быстро снял копию, и она тайно пошла по России — к Карамзину, Александру Тургеневу, Пушкину, а через 60 лет — к Герцену. Одним из первых читателей мемуаров был именно Никита Панин, второй, который 19 октября 1801 года благодарил Куракина: «Возвращая мемуары покойной императрицы, я прошу Вас, князь, принять мою благодарность за то удовольствие, которое я получил от этого интересного чтения»[189].

Вторым важнейшим документом было признание Алексея Орлова, что они и Федор Барятинский в 1762 году убили арестованного Петра III. По мнению Павла I, это отчасти реабилитировало его мать, так как из письма-записки следовало, что Петр III был убит не по приказу жены[190].

Прочитав записку, Павел вскоре бросил ее в камин, но через шестьдесят три года, как приложение к русскому изданию мемуаров Екатерины II, она была напечатана все той же Вольной типографией Герцена. Происхождение этого «ожившего пепла», очевидно, объясняется записью Ф. В. Ростопчина: «Я имел его [письмо Орлова] с четверть часа в руках; почерк известный мне графа Орлова; бумаги лист серый и нечистый, а слог означает положение души сего злодея»[191]. Понятно, Ростопчин намекает на то, что за «четверть часа» снял копию и сохранил ее.

Наконец, в первые павловские дни, вероятно, открылся еще один документ, с которого копия не была снята, — завещание Екатерины II, передававшее престол внуку Александру, минуя сына Павла. Найденный в бумагах царицы документ был, очевидно, уничтожен Александром и Безбородкой, что было согласно с тогдашними настроениями 19-летнего великого князя, не желавшего царствовать. Сводку мнений об этом завещании в свое время составил Н. К. Шильдер[192]. Вскоре, однако, негласная история закончившегося царствования пополнилась рукописью, никогда не попадавшей (разве что во фрагментах) на глаза покойной императрицы. Вдова прокурора Пузыревского поднесла Павлу I пакет конспиративных сочинений Фонвизина — Паниных вместе с загробным письмом к будущему императору (см. гл. IV). Подробности эпизода нам неизвестны, но нет сомнений, что Павел был растроган. После этого Пузыревская получила пенсию, умершему воспитателю велено было соорудить памятник. Обласкан был и Никита Панин, второй, хотя и не слишком нравившийся императору и вообще, по единодушному суждению близких, не обладавший тем вкрадчивым обаянием, которое так часто выручало его покойного дядю. Молодого Панина отправили послом в Берлин, а в 1799 году он был уже действительным тайным советником и вице-канцлером, в свои двадцать девять лет фактически управляя иностранными делами, как некогда Никита Панин, первый.

«Рассуждение...» Фонвизина между тем было спрятано среди секретных бумаг в кабинете Павла, где лишь 35 лет спустя его обнаружил граф Блудов; тогда же, в 1831 году, рукопись Фонвизина была представлена Николаю I и поступила от него в Государственный архив с резолюцией: «Хранить, не распечатывая без собственноручного высочайшего повеления» (спустя семьдесят лет именно этот экземпляр «Рассуждения...» был открыт Е. С. Шумигорским).

Родственники же Фонвизина, видно, не торопились открывать свой архив Павлу и в течение его царствования сохраняли «второй экземпляр» у себя. Разумеется, проекту, с которым некогда знакомился юный Павел, зрелый Павел I никакого хода не давал: положительный герой Фонвизина и Панина под влиянием французской революции и других событий усиливает самовластие, ограничивает дворянские права... И словно в греческой трагедии, за дело берется Немезида, а первый сигнал к мести подает наследник прежних доброжелателей: именно Никита Петрович Панин первым решился сказать Александру о том, что Павла необходимо низложить: подразумевались арест, изоляция «безумного царя».

Находясь на самом «верху», Панин, как и его коллеги, каждый день ждал опалы, ареста. Лишь в письмах Семену Воронцову в Лондон, написанных невидимыми чернилами (между строк обыкновенных посланий)[193], Панин изливал негодование. В июне 1800 года: «Дурное настроение и меланхолия нашего государя делают самые быстрые успехи; все, как в делах внутреннего управления, так и внешней политики, решается под влиянием минутного расположения духа или неудовольствия». «Я погибаю от горя, — пишет Панин в другом послании [...]. Мы здесь точно рабы на галерах. Я стараюсь держаться против течения, но силы мне изменяют, и стремительный поток, вероятно, скоро унесет меня в какую-нибудь отдаленную деревню»[194].

Сведения о первых заговорщиках несколько противоречивы. Во всяком случае раньше других взялись за дело Панин, Рибас, Пален, Зубовы. Из всех главных деятелей заговора осторожнее, сдержаннее всех оказался именно Панин: важные рассказы Палена, Беннигсена записал вскоре после переворота А. Ланжерон; рано или поздно сообщили кое-что и другие «действовавшие лица».

Когда Александр I впервые увидел Панина после гибели Павла, он обнял его и произнес со слезами на глазах: «Увы, события повернулись не так, как мы предполагали»[195].

6 октября 1801 года Кочубей писал С. Р. Воронцову: «Как вам известно, именно Панин произнес первое слово насчет регентства»[196]. Примерно тогда же барон Николаи делился своими мыслями с тем же С. Р. Воронцовым: «Это правда, что план Панина не имел в виду того преступления, которое произошло, но непредвиденные последствия его проекта регентства могли быть еще ужаснее, если бы план не осуществился»[197].

До нас дошли лишь некоторые неясные фрагменты рассуждений и воспоминаний Панина обо всем этом. Два эпизода — о встрече с наследником в соединительных галереях подвального дворцового этажа, когда Панин принял Александра за шпиона, а также хорошо известная история о том, как Павел I едва не захватил список заговорщиков и план заговора, спрятанные в кармане Палена, — обе эти истории в записках саксонского резидента в Петербурге К. Ф. Розенцвейга помещены со ссылкой: «Эти детали сообщены составителю этих записок самим графом Паниным, умершим в начале 1837 г.»[198].

Согласно Розенцвейгу и другим мемуаристам, осенью 1800 года Панин начал тайные переговоры с наследником о введении регентства наподобие английского (наследный принц, парламент и кабинет министров контролировали в те годы безумного короля Георга III). В более самодержавной Дании наследный принц Фридрих тогда же управлял страной вместо психически больного отца Христиана VII, который мог только представительствовать на торжественных аудиенциях. Шведский посол в России Стедингк 3 (15) июля 1802 года докладывал: «Панинский проект революции против покойного императора был в известном смысле составлен с согласия ныне царствующего императора и отличался большой умеренностью. Он задавался целью отнять у Павла правительственную власть, оставив ему, однако, представительство верховной власти, как мы это видим в Дании»[199].