Наталья Зимина – БЕРЁЗОВАЯ БУХТА (страница 2)

— Вы слышали? — спросила Вера. — Кто-то играл.

— Никто не играл, — ровным голосом ответила Эмма. — В этом доме нет музыкантов. Уже много лет.

— Но я слышала.

— Дом старый, — Эмма пожала плечами с таким видом, будто объясняла ребёнку, что Деда Мороза не существует. — Старые дома скрипят. Вы привыкнете.

Она подошла к роялю и с силой захлопнула крышку. Свеча погасла.

— Идите спать, Вера. Завтра трудный день.

Вернувшись в комнату, Вера долго смотрела на листок с её именем. Почерк был красивый, старомодный — с завитушками. Она сунула бумажку под подушку и всё же уснула.

А утром, открыв глаза, увидела на туалетном столике свежую алую розу и записку:

«Мария, ты вернулась. Добро пожаловать домой».

За завтраком Вера впервые увидела обитателей поместья в сборе.

Длинный стол в столовой был накрыт на шесть персон. Хрусталь, серебро, фарфор с вензелями Шаховских. Во главе стола сидел Захар Морозов — дядя Арсения, тот самый олигарх с криминальным прошлым. Ему было под шестьдесят, но он выглядел максимум на сорок пять: подтянутый, с хищным разрезом глаз и шрамом над бровью, который делал его лицо одновременно притягательным и пугающим.

Рядом с ним — жена, Полина. Лет сорока, с идеальной укладкой и бриллиантами даже в восемь утра. Она улыбалась Верой так широко, что становилось не по себе.

— А вот и наша гостья! — пропела Полина. — Арсений нам столько о вас рассказывал! Мы так рады, так рады!

— Полина, оставь ребёнка в покое, — проворчал Захар, не отрываясь от телефона. — Дай хотя бы кофе выпить.

Марфа сидела напротив Веры и не проронила ни слова. Арсений представил её как «сестру, которая вечно всем недовольна». Марфа была красива той холодной, мраморной красотой, которая не греет, а отталкивает. Светлые волосы зачёсаны в гладкий пучок. Никакой косметики. Серое платье. И глаза — ледяные, с красноватыми прожилками от бессонницы.

— Вера, — сказала Марфа, не поздоровавшись. — Вы действительно очень похожи на нашу мать. Это странно.

— Марфа, — предостерегающе сказал Арсений.

— Что? Я просто констатирую факт. Та же линия скул, та же форма носа. У меня есть фотографии — можете посмотреть. Возможно, мы дальние родственники. Или вы специально выбрали такую внешность.

— Марфа! — рявкнул Захар.

— А что такого? — Марфа откинулась на спинку стула. — В нашем мире всё бывает. Люди меняют внешность ради денег. Люди притворяются кем-то другим. Люди...

— Доброе утро, — перебила её Эмма, внезапно появившись в дверях с подносом. — Кто будет овсяную кашу?

Напряжение разрядилось. Полина громко засмеялась. Захар что-то буркнул. Арсений положил руку на плечо Веры и прошептал:

— Не принимай близко к сердцу. Марфа всегда была... сложной.

После завтрака Вера отправилась в библиотеку — Арсений сказал, что там хороший свет для портрета. Библиотека оказалась двухэтажной, с галереей и лестницей, уходящей вверх. Пахло пылью, кожей и временем.

Вера разложила мольберт, достала кисти. Работать предстояло по фотографии — Арсений принёс увеличенную копию того самого снимка. Мария Шаховская улыбалась со стола, и Вера не могла отвести взгляд.

Она смешала краски. Небелёный умбр, охра, немного киновари для губ. И начала писать.

Через час в библиотеку кто-то вошёл. Вера подняла глаза — на пороге стояла Полина. Улыбка пропала. Теперь лицо у неё было серьёзное и даже злое.

— Вы знаете, зачем вы здесь? — спросила Полина без предисловий.

— Рисовать портрет, — ответила Вера.

— Глупости. Арсений привёз вас сюда, потому что вы похожи на Марию. Он хочет доказать, что вы — её дочь. Третий ребёнок, который якобы погиб в пожаре.

У Веры кисть выпала из рук.

— Что?

— О да, — Полина прошлась по комнате, касаясь корешков книг. — Никто не говорит вам всей правды, да? В ночь пожара у Марии была тройня. Двух детей спасли — Арсения и Марфу. Третьего — девочку — считали погибшей. Но тела не нашли. Арсений много лет искал её. И вот нашёл... вас.

Вера помотала головой:

— Это бред. У меня есть бабушка. Я выросла в Подмосковье. Моя мать умерла, когда мне было три года.

— Ваша «мать»? — Полина горько усмехнулась. — А вы уверены, что она была вашей настоящей матерью? Вы никогда не замечали, что не похожи на неё? Никогда не спрашивали, почему нет ни одной детской фотографии?

Вера хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Полина была права. Она действительно никогда не видела своих детских фотографий. Бабушка говорила: «Всё сгорело». Но что именно сгорело? Где? Когда?

— Я не верю вам, — выдохнула Вера.

— И правильно, — неожиданно легко согласилась Полина. — Я ещё та лгунья. Но это не значит, что я лгу сейчас. Знайте, Вера: если вы действительно та, за кого вас принимает Арсений, вам грозит большая опасность. Кое-кто очень не хочет, чтобы третий наследник объявился.

— Кто?

— Узнаете, — Полина направилась к двери. — Если доживёте.

Она ушла. А Вера осталась сидеть на полу библиотеки, глядя на портрет Марии, который только начинал оживать под её кистью.

«Всё сгорело».

Интересно, что именно сгорело? И кто поджёг?

Она встала, налила стакан воды из графина, но пить не стала. Вместо этого подошла к стеллажу, где стояли старые книги — в потрёпанных переплётах, с выцветшими корешками.

Их было много. Слишком много для обычной библиотеки. Вера провела пальцем по корешкам — и вдруг заметила один, который торчал чуть вперёд. Она потянула за него. Книга не вынималась. Вера потянула сильнее — и стеллаж бесшумно отъехал в сторону.

За ним была маленькая комната без окон. Скамейка, письменный стол, свеча в подсвечнике. И стопка тетрадей.

Вера взяла верхнюю. На обложке было написано от руки: «Дневник. 1995 год».

Она открыла первую страницу.

«2 марта. Сегодня я узнала страшную вещь. У меня будут не двойняшки, как думали врачи, а тройняшки. Мария сказала мне это с глазами полными слёз. Она боится. Боится, что муж узнает правду. Потому что один из детей — не его».

Вера перевернула страницу. Сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах.

«Мария просила меня молчать. Я поклялась жизнью. Но она не знает, что моя жизнь уже ничего не стоит. Вчера я видела Захара, выходящего из её спальни на рассвете. Он целовал её. А она плакала. Я не знаю, от счастья или от страха».

Дневник выпал из рук Веры. Она подняла его трясущимися пальцами и продолжила читать, перескакивая через страницы.

«15 июня. Вера родилась первой. Потом Арсений. Потом Марфа. Мария попросила меня назвать девочку — она была без сознания. Я выбрала имя Вера. Потому что только вера и спасает в этом мире».

Вера — её собственное имя. В этом дневнике. Двадцать лет назад.

Она перелистнула к последней записи.

«14 августа 1996 года. Завтра ночью случится что-то ужасное. Мария сказала мне: «Забери Веру. Беги. Не оглядывайся. И никогда не возвращайся в этот дом». Я не понимаю, от чего она спасает ребёнка. Но я возьму девочку и уеду на поезде. Туда, где нас никто не найдёт».

Дальше шли пустые страницы.

Вера закрыла дневник. Она знала этот почерк. Это была не Мария.

Это был почерк её бабушки.

Она не помнила, как выбралась из тайной комнаты. Как привела стеллаж на место. Как поднялась к себе, заперлась и просидела до вечера, глядя в одну точку.

Всё, во что она верила, оказалось ложью. Бабушка не была её бабушкой. А может, и была — но дневник говорил, что та работала в этом доме, была доверенным лицом Марии.

Вера взяла телефон. Набрала номер бабушки. Бесполезно — бабушка была в больнице, после инсульта она почти не говорила.

— Что мне делать? — прошептала Вера в пустоту.

Ответа не было.