Наталья Юрай – Пятый дар Варвары (страница 13)
— О! Я вас поняла, Иван Степанович! Тотчас исправим! Идём же, Варенька!
***
Сидящий на корточках и дышащий винным духом чернокудрый мужчина убрал руки с коленей Вари и исчез, осуждающе покачав головой на прощание, но девушка пропадать не торопилась. Она летела вслед до самой комнаты, где Анастасия Григорьевна оставила племянницу, чтобы кликнуть Глашу.
— Дуня! – шептала мёртвая. – Это всё Дуня…
— Уйди наконец! – крикнула Варя. – Не мучь меня! Я не могу всюду поспеть! Не могу!
— Барышня? – припухшее лицо горничной показалось в дверях. – Ой, да вы белы совсем! Соли сейчас дам, сейчас!
Вошедшая следом Анастасия с жалостью смотрела на Варю:
— Спущусь, попробую отговориться, не помирать же тебе в самом-то деле! Глафира, чаю крепкого подай и корсет расшнуруй. Коли полегчает, то уж будь добра – спустись, мон ами!
Дождавшись, когда шаги тётушки совсем затихнут, Варя вцепилась в плечи горничной, выбив из её рук пузырёк с нюхательными солями:
— Нет моей моченьки! Никогда до того не приходили они так часто и так настойчиво, Глаша! Я уже и не знаю, наяву ли, во сне ли? Весь вечер перед глазами простояли, обвиняют, требуют чего-то. И бусы эти везде, всюду! Не хочу такого больше, не хочу! – девушка прильнула к груди своей наперсницы. – Что ж я, в самом деле ведьма? Нечисть?
— Господь с вами, Варвара Александровна! Какая вы нечисть? – Глаша гладила, гладила спину хозяйки, а потом погрозила кому-то неведомому кулаком: – В этаком-то доме кто хочешь ведьмой станет, ишь, усы распустят свои холёные, ходят, пугают! Да как же! Что же за несчастья-то! Ой, сердечко моё, барышня милая! Я вам из церкви святой воды принесу, наша-то вышла вся.
— Что ж мне, в гостей лить что ли? – выпрямилась Варя, а Глафира вскочила на ноги и встала в позу римского оратора:
— Изыдите, гости дорогие, тошно мне от вас, кыш! И вот этак-то ручкой и махайте, и махайте!
— Вот уж рты пооткрывают от удивления! А я в них водицей! – улыбнулась Варя.
— Небось нечисти повыпрыгивает – тьма! В одном помещике Мамищеве, что вам ручки вечно лобызает, почитай, бесов пять уж точно помещаются! – прыснула Глаша и вслед за нею засмеялась молодая хозяйка.
***
— Ну? – мать зябко куталась в старый платок. – Отыскала?
— Не то я б не отыскала! – Дуня опустилась на лавку с облегчением прижимаясь к стене. – Не врал, батюшка, стало быть.
— Теперича прикопать бы куда, – вдова кузнеца закусила кончик платка. – Понабегут да везде носы посуют. А уж староста первый. Лихоимец проклятый!
— Матушка, – черноокая красавица сдвинула брови, – а коли дознается он? Хватится ведь! Землю взроет.
— Пущай взрывает, ему перед барином ответ за покойников держать, вот уже посмотрим, как взроет! – женщина стояла над телом мужа. Сердобольные соседки быстро, пока не окоченел, помогли его обмыть и обрядить, и теперь Пантелей лежал на застланном простынею столе со свечкой в сложенных на груди руках. Однако женщин присутствие покойника ничуть не трогало.
— Обожди, родная! – обняла худые материнские плечи Евдокия. – Отчитают упыря, и заживём мы с тобою!
— Да пустит ли князь?
— Пустит, все любят золотишко-то.
— Фрол твой не подведёт ли?
— Уж как подвести-то, матушка? – с лёгким возмущением ответила Дуня. – Да дышать без меня не может, света белого не видит. Всё сладится, обожди только. Про Устьку-дуру пытать начнут, отговорюсь, и начнём, помолясь, к новой жизни готовиться!
— Ох, Дунюшка, да неужели избавились мы от пригнётыша этого? – мать закачалась и, уткнувшись в кулаки, горестно завыла.
Девушка крепче стиснула объятия, путь выплачет вырванные клоки волос и выбитые зубы, пусть изгонит из сердца горючую обиду за вдовиц и солдаток, которым, не стесняясь жены и детей, Пантелей задирал юбки в своей кузнице, пусть уходит боль. Дуня слизнула первую слезу, а потом перестала сдерживаться – ей тоже было, что оплакать – чуть ниже спины ещё не сошли красные полосы от плетки со свинцовыми бляшками на косицах, а в бане под лавкой всё ещё лежит коса без черенка. Только это грозное оружие, коим пригрозила Дуня обрезать себе шею, коли пьяный отец, возжелавший поучить дочь старым цепом, не выйдет из предбанника, смогло уберечь её в тот день от увечий. Пантелей потом божился, что более и пальцем не тронет свою Дуняшу, да только тонули все посулы в кружке с наливкой. Так уж заведено, что в деревне баб бьют смертным боем, чтобы наука была, бьют от тоски и пьянки, бьют от нечего делать, но Дуня так боле жить не хотела. Когда ей выпадала очередь прислуживать в барском доме перед большими праздниками, то мечталось дочке кузнеца о пышных платьях и любезных кавалерах…
***
Девушку прирезали со спины, такого разбою в Студёной не было пару лет после того, как заезжие лихие люди обокрали мельника и удавили его сыновей. Староста Савелий Игнатьевич обжал бороду и покачал головой: ночка выдалась не дай боже! Князь ему сына не спустил ещё, обещал с Тихоновым переговорить, да нового старосту назначить, а тут ещё страшнее напасть. Кто-то из селян, обступивших мертвую закоченевшую на морозе Устю, вдруг громко спросил:
— Не Пантелей ли девку порешил? Ножик-то у него кровавый был.
Люди зашумели, припоминая, что кузнец терял голову во хмелю, и Савелий Игнатьевич, как хорошая гончая, поднял кверху нос.
— А ведь так и есть, соседушки! Должно руки распускал Пантелешка, да и не стерпел отказу.
Мать Устиньи тихо сползла по стене избы, и младший сын, что бегал за старостой, привлек её голову к себе, словно защищая от беды, в глазах мальчика больше не было слёз, он наблюдал, как стоящий на коленях перед телом дочери отец бил кулаком в мерзлую землю.
***
Головная боль постепенно сошла на нет, перестали лезть в глаза красные бусины, и Варя засела в кресло перед камином с новым романом, который отыскала в княжеской библиотеке. Ей нравился запах еще нечитанных книг с неразрезанными страницами. Однако погрузиться в чтение не удалось – лёгкий стук в дверь известил о приходе князя и назначенном разговоре. Варвара вздохнула и, с сожалением отложив томик в тисненном переплёте, встала с кресла. Разговор так разговор!
***
— Я с тебя за коня, Еремей, ещё взыщу! – потрясая перед вытянувшимся лицом конюха чёрной кожаной камчой, выторгованной у заезжего на ярмарку казака, рычал Алексей. – Без догляду у тебя девки коней крадут?
— Дык барышня-то своя, тутошняя!
— Своя! – передразнил управляющий. – А кабы убилась до смерти, чья была бы? Ты за Пантелеем послал? Жеребец второй день хромает!
— Да как же послать-то? – конюх развёл руками. – Нету кузнеца, помер. Демьян поутру молока привез из Студёной, сказывал.
— Как это помер? С чего?
— Так в ночь и помер: пьяный у себя во дворе опрокинулся и голову зашиб, да только… – Еремей пытался на глаз определить, стоит ли вываливать управляющему всю правду, решился. – А наперёд он девку порешил. Ножиком. Снасильничать, видать, хотел, а та отпираться стала. Вот и…
— М-м-м, – Тихонов потёр пальцами левой руки глаза, – полтора месяца меня и не было всего, а у вас тут черти пляшут. С делами управлюсь, оседлаешь мне Касатку, в Студёную поеду. Булата поберегу.
— Как прикажете!
Шагая от конюшни к своему флигелю, Алексей поймал себя на мысли, что ему чертовски хочется ещё раз увидеть дерзкую Варвару Александровну в чудесном жёлтом платье, от вида которой пропал всяческий сон, и ночь прошла в глупых мечтаниях.
ГЛАВА 5
Князь Пётр Кириллович Тумановский был человеком образованным, начитанным, склонным к прагматичному подходу в решении любых задач, и теперь, стоя перед окном кабинета, выходящим в заснеженный парк, он раздумывал над тем, что рассказала ему Варвара Шупинская. Принять на веру или же списать на счёт болезненного состояния? Не поторопился ли он с объявлением женитьбы? Не было у них в роду умалишённых, не стоило бы впускать подобную кровь. Впрочем, рассуждать здраво мужчине весьма мешало воспоминания о том, как неугомонная Варенька спускалась по лестнице перед званым ужином. Это чудесное видение чуть не свалило его с ног, стоило больших усилий сохранить хладнокровие и не броситься к этой красавице. Холодный, оценивающий взгляд Анастасии фон Бедкен, сравнимый с ушатом ледяной воды, стал неожиданным спасением, и Пётр сумел тогда взять себя в руки.
Однако спустя несколько часов в библиотеке пережитое было волнение вернулось вновь, затмевая первопричину разговора. Варя все время покусывала разбитую нижнюю губу, которую на ужине не заметил разве что слепой. И это механическое, вызванное внутренней тревогой движение зачаровывало князя, а потом девушка подняла на него свои глаза. Колдовские очи затягивали, словно в омуты, вскоре Петру стало казаться что необыкновенного цвета радужка принялась вертеться вокруг зрачка, а вместе с нею закружилась и голова… А ведь уже и Харитон докладывал пару раз, что, де, барышня Шупинская этак глядючи всю прислугу под себя подомнёт и станет творить, не дай боже, всяческие непотребства. Выяснилось, что Варвара непозволительно сблизилась с конюхами и могла, не спросясь, выбрать любого коня для скоротечных утренних скачек. Князь пригрозил знатной поркой, слуги сочли за лучшее сделать вид, что испугались, и более на просьбы барышни согласием не отвечали. А сейчас Пётр по одному движению ресниц готов был сорваться с места и заседлать своего Абрека.