Наталья Явленская – Аппарат Ноэля Бакстера (страница 2)

Тем временем дядя подбежал к столику, на котором стояли, переливаясь всеми цветами радуги, хрустальные графины, плеснул из одного в стакан темно-коричневой жидкости и быстро выпил все до капли. Я заметил, как тряслись его руки и мне впервые стало жаль этого сильного мужчину. Я понял, насколько мои представления о дяде расходились с действительностью.

Дядя пил стакан за стаканом, и вскоре еле сидел, вальяжно развалившись в кресле с высокой резной спинкой. Все это время я как вкопанный стоял у двери и не знал, что мне делать. Тут дядя, наконец, вспомнил о моем присутствии:

- Это ты, сынок? Подойди к дяде Фрэнсису, - протянул он, похлопав себя по коленке.

Я повиновался.

- Не бери в голову то, что ты сейчас видел. У твоего дяди совсем расшатались нервы.

Он скривил губы, видимо, пытаясь выдавить смех, но вдруг снова весь затрясся и, глядя куда-то сквозь меня, тихо, почти шепотом заговорил:

- Это все индийская магия! Меня предупреждали, чтобы я не трогал его вещи. Чертов старик! Как он умолял, чтобы я оставил это зеркало

Тут мужчина отчаянно замотал головой, уперся в меня покрасневшими от выпивки глазами и сиплым голосом проревел:

- Пока я не пристрелил его. Уж больно мне понравилась эта вещица, гори она в аду! И я не привык, чтобы мне перечили

Еще через мгновение он запрокинул голову назад и заснул, оглашая комнату взрывами несносного храпа.

Пребывая в сильном волнении от увиденного, я всю ночь не мог уснуть. Мне мерещились клубки из змей, то набрасывающихся на меня, то ласково трущихся о мою кожу, и Фрэнсис, лукаво подмигивавший мне и заходившийся оглушительным хохотом.

Тем вечером я видел дядю в последний раз. Спустя некоторое время до нас дошла весть о том, что дядя угодил в змеиное логово где-то в джунглях Индии и погиб от многочисленных укусов рептилий.

Конечно, будучи мальчишкой, я не соотнес причину его смерти с тем странным случаем с зеркалом. Таинственный мир дяди, с которым я тогда соприкоснулся, навсегда остался в моей памяти как самое яркое событие моего детства. Его мир завораживал и отвращал одновременно, и впечатления от него настолько контрастировали с обыденной, пресной жизнью моих родителей, что авторитет отца в моих глазах впервые поколебался.

Мой отец был полной противоположностью своего брата. Он обладал отменными манерами, был скромен, и я не слышал, чтобы он когда-нибудь повысил голос, потерял над собой контроль или вел с кем-то душевный разговор. Мы никогда не были близки. Он избегал всплесков детского нрава и всяких проявлений любви с моей стороны. В общем, я воспитывался в атмосфере прохладной сдержанности, если не сказать отчужденности. Кстати, теперь я понимаю, кому обязан безрадостному взгляду на жизнь.

Я рос слабым, болезненным мальчиком и меня мало что могло заинтересовать, воодушевить или обрадовать. Кроме, пожалуй, одного - фотографирования. Не знаю теперь, благодарить этого человека или ненавидеть, но любовь к фотографии привил мне сам Уильям Тальбот.

Отец обучался с ним в университете, и я не раз слышал впечатляющие истории об этом весьма одаренном ученом. Но знакомство с ним превзошло все мои ожидания.

Помню, как однажды мистер Тальбот гостил у нас в доме. В то время его занимала идея совершенствования своего метода – калотипии, за которую он получил медаль Королевского Общества. По сути, он трудился над получением мгновенной фотографии, и настолько был поглощен своим изобретением, что заразил и меня.

Мне тогда было лет пятнадцать – шестнадцать, возраст, когда увлечение чем-либо оставляет отпечаток на всю жизнь. Так и случилось. Каждый день после отъезда мистера Тальбота я просился в его мастерскую, и когда это получалось, часами наблюдал за ходом экспериментов. Конечно, в мальчишеских грезах я мечтал пойти по стопам этого великого ученого.

Но отец видел мое будущее в медицине. С молоком матери впитавший горечь ошибочного распоряжения финансами, он не сумел вести какую бы то ни было самостоятельную финансовую стратегию, и наша семья довольствовалась доходом от сдачи земли в аренду. Отцу стоило немалых усилий, чтобы поддерживать образ жизни, привычный для людей нашего круга, поэтому достойный заработок и уважение в обществе – это все, о чем он мечтал для меня.

По правде сказать, на деле я ничуть не противился такому ходу событий. Чем старше я становился, тем явственнее страдал от физического нездоровья. В основном, я мучался мигренями, и к тому же, проявлял опасную склонность к ипохондрии. Я рассчитал, что медицинское образование будет полезным, если не для последующей практики, то хотя бы для понимания природы своего болезненного состояния (забегая вперед, скажу, что мои надежды в этом смысле не оправдались, и полученное образование ничуть не продвинуло меня к объяснению причин моего нездоровья).

- И потом, - любил повторять отец, - с должным образованием ты сможешь заняться любой наукой, какой пожелаешь. Мистер Тальбот, к примеру, в юности не думал ни о какой фотографии. Прежде он стал уважаемым ученым, а уж затем увлекся своей калотипией.

К наукам у меня действительно были все способности. Без ложной скромности скажу, что учился я всегда успешно, проявляя усердие и выдержку там, где мои сверстники скучали и теряли всякое терпение. Об этом я имел возможность судить лично.

Как-то у нас полгода проживал мой кузен Гарольд, сын сестры моей матери. Он был мне ровесник, и тогда я впервые обнаружил разницу характеров между мной и другими детьми. Оставалось только удивляться несдержанности и буйному темпераменту моего брата.

Гарольду было так скучно на уроках, что он постоянно придумывал всяческие отговорки и причины, которые позволили бы нам быстрее окончить занятия. Когда его весьма талантливо сыгранные инсценировки с разнообразными болезнями перестали производить на нашего учителя миссис Коллинз должное впечатление, в ход пошли мертвые жуки, тараканы и прочие насекомые, оказывающиеся у учителя в тетрадях и книгах.

После того, как была разыграна и эта партия, Гарольд перешел к артиллерии более внушительными животными. Как-то перед занятием он подсунул в портфель учительнице большую дохлую крысу, которая оказалась живой, и во время урока пыталась выбраться на свет из тесного жилища. Подслеповатая миссис Коллинз опознала животное только когда нащупала крысу в портфеле и вытащила ее оттуда за жирную усатую морду.

Вначале Гарольд ликовал, ведь мы остались без репетитора (миссис Коллинз наотрез отказалась появляться в нашем доме). Но после крепкой взбучки братца к нам приставили такого учителя, при котором мы оба боялись даже пикнуть.

Тогда Гарольд сосредоточил свое внимание на мне. С одержимой настойчивостью он стремился вовлечь меня в свои игры, без конца придумывая все новые забавы, и мне до сих пор непонятно, откуда он черпал силы и энергию для этого. В конце концов, его неугомонный нрав стал донельзя тяготить меня.

Еще тогда, в отрочестве, я впервые осознал ценность одиночества и дал себе зарок ни при каких обстоятельствах не обременять себя отношениями с кем бы то ни было, кроме родителей. И данное обещание я с честью сдержал, если не считать общества приставленной ко мне компаньонки моей матери Марты Харрингтон, ирландки по происхождению.

Эта девушка вошла в нашу семью, когда умер отец. В то время я заканчивал обучение в Эдинбурге, и не мог обеспечить мать должной заботой. Мисс Харрингтон за считанные недели смогла настолько обаять мать и сделаться незаменимой в нашем доме, что матушка перевела ее из сиделки в компаньонки, обеспечив немалым жалованием и впоследствии отписав приличное наследство.

Вначале я был рад постоянному присутствию компаньонки в нашем доме, так как ее влияние на мою мать было очевидным и заслуживало самой высокой похвалы. Но потом дело приняло неожиданный поворот. Незадолго до своей смерти матушка взяла с меня обещание оставить Марту в доме в качестве моей помощницы. Девушка и впрямь была очень смышленая и крепко держала в своих руках все дела по нашему имению, и я с легкостью согласился. Однако я и предположить не мог, что выйдет из данного матери обещания.

Дело в том, что после смерти родителей меня все чаще одолевали сильные мигрени, и я мог днями не выходить из дома из-за мучительных головных болей. Адские боли, в свою очередь, отзывались во всех клетках моего тела и порождали такие приступы страха смерти, что я частенько прощался с жизнью.

Марта же стала для меня настоящим спасением, а по сути, единственным другом, без которого я уже не мыслил своего существования. Часы напролет девушка сидела рядом с моей кроватью, давая мне нюхательные соли, прикладывая холодные компрессы и накладывая руки на мою голову. Каким-то сверхъестественным чутьем она определяла особо болевую зону. Ее руки заставляли боль отступить, панический бред исчезал, и я мог снова свободно вдыхать воздух.

Удивительно, но постоянное присутствие мисс Харрингтон не раздражало меня, как общение с любыми другими людьми. Напротив, мне было приятно ее общество, и в этом я могу признаться лишь теперь, спустя столько лет.

Марта проявляла чудеса скромности, хотя была единственным человеком, жизнью которого я интересовался. К примеру, она почти не рассказывала о своем детстве в Ирландии, и всякий раз, когда разговор касался этой темы, в ее глазах мелькало странное, почти болезненное выражение. Она либо переводила беседу на другое, либо отделывалась короткими, уклончивыми фразами, которые лишь добавляли ей таинственности.