Наталья Томасе – Когда рушатся миры. Проект «Голубой Марбл» (страница 5)

Танец продолжился уже лицом к зрителям. Одна из девушек подняла руки к голове, вытянула из волос заколку, и пряди каскадом упали ей на спину. Она облизнула пухлые губы, и главный океанолог почувствовал лёгкое покалывание в паху. Он бросил взгляд на брата.

Бари, развалившись на ложе, не отрывал глаз от «молочного шоколада». Девушка, закрыв глаза и подняв голову к потолку, ласкала свою грудь, всем видом показывая, как ей это нравится. Потом её взгляд остановился на хозяине.

Он едва заметно качнул головой в сторону брата – знак присоединиться к блондинке, уже устроившейся на коленях Дона и закрывавшей ему весь обзор, периодически тыкая сосками в нос и глаза.

Бари оставил брата на растерзание танцовщиц и отправился к себе в спальню.

Глава 3

На следующий день Бари чувствовал себя как выжатый лимон. Он всю ночь не мог сомкнуть глаз, обдумывая предложение брата и перебирая в голове всё новые образы обитателей новой планеты.

Под утро он всё‑таки поднялся и пошёл в лабораторию. Выразив идеи на бумаге, он наконец уснул в кресле – но сон оказался не отдыхом, а продолжением мучений.

Лилис пришла к нему во сне – не как случайная знакомая, а как нечто неизбежное.

Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания на своей шее. Её волосы мягко касались его лица, будто живые. Она улыбалась той самой тихой, тёплой улыбкой, что он видел у дома Шерифа, но во сне она была глубже, почти зовущей.

Её губы едва касались его кожи – не поцелуй, а предвкушение. От этого лёгкого прикосновения по его телу пробегала дрожь, будто внутри него кто‑то включал давно забытый механизм.

Её пальцы скользили по его груди, оставляя горячие следы, и чем ближе она была, тем сильнее в нём нарастало странное, почти болезненное напряжение – будто в глубине сознания расправляло крылья что‑то, что он не мог назвать.

Он проснулся резко, с тяжестью в паху и измождённым лицом, чувствуя, что сон был не просто фантазией, а чем‑то большим.

К своему удивлению, он застал брата в трапезной – тот бодро поедал сырно‑медовые лепёшки и оставшиеся с ужина колбаски. Дон выглядел свежим, как огурчик. Увидев брата, он усмехнулся:

– А ты что, «шоколад» не любишь?

– Я не ем сладкое, – пробормотал Бари, не понимая, к чему вопрос, и, закрыв глаза, зажал переносицу пальцами.

– Зачем тогда держишь девицу? – искренне удивился Дон.

– Ааа, ты об этом. Она для дорогих гостей, – вымученно фыркнул Бари.

– А ты чем занимался? Выглядишь как потасканный, стоптанный ботинок.

– Не мог уснуть вчера.

– Чтобы заснуть, надо считать овец. Хороший способ, если ты не параноик. Я как‑то одной недосчитался и всю ночь глаз не сомкнул – думал, что где‑то рядом волк.

Его дробный бас раскатился по комнате.

Бари подошёл к столу, намазал лепёшку мягкой сырной массой с чесноком и зеленью и, прожевав, кивнул брату следовать за ним.

– Это будет Homo quadratus! – выдохнул Бари, едва переступив порог лаборатории. В его голосе звучал не просто восторг – почти священный трепет.

Он подошёл к деревянному держателю и резким движением провернул закреплённую на нём панель.

Но главное было не в жесте – а в нём самом: глаза блестели, дыхание было частым, будто внутри него работал какой‑то скрытый механизм, раскрученный до предела.

– Я не спал всю ночь, – сказал он, хотя это было видно и без слов. – И вдруг… всё сложилось. Как будто кто‑то взял и соединил линии за меня.

Он показал рисунок.

Взору Дона предстал Избранный – но не обычный. Фигура была вписана одновременно в круг и квадрат, в двух наложенных позах, с треугольником и пятиконечной звездой поверх туловища.

Идеальная вселенская пропорция. Фигура была не просто красива – математически неизбежна. Круг, квадрат, треугольник, пятиконечная звезда – всё сходилось в одной точке, в одном теле, в одном образе.

Дон смотрел, не мигая.

– Это… – он сглотнул. – Это будто сама Вселенная подсказала тебе.

Бари не ответил. Он стоял неподвижно, но внутри него всё гудело – как будто в глубине сознания вращался огромный механизм, который он не мог остановить.

– Его тело будет микрокосмом, – тихо сказал он. – Земля, вода, воздух, огонь. Всё в равновесии. Всё в гармонии.

Дон подошёл ближе, разглядывая.

– Это гениально! Полная гармония Вселенной. Символ симметрии мироздания. Это лучшее, что я видел. Да, думаю, это лучший проект со времён сотворения Соляриса.

Бари стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, едва сдерживая улыбку.

Дон одобрительно кивал.

– Ладно. Я к Роду, а потом в Пантеон, – наконец, игриво произнёс Бари. – А ты распоряжайся здесь как у себя.

И, прихватив рисунок, он покинул лабораторию.

Дон проводил его взглядом и пробурчал:

– К Роду… Да ему, скорее всего, нет до нас дела. Забацал себе помощников в виде Избранных – вот мы и варимся в собственном соку. Напортачил – отвечай сам. Не припомню, чтобы он кому‑то помог. А ещё считает всех своими детьми.

… У Бари было двоякое чувство. Он был в предвкушении встречи с Великим Родником Мироздания.

С одной стороны – душевный подъём, лёгкое головокружение от честолюбия и надежды, что его проект будет одобрен. С другой – странное, непривычное волнение, которого он никогда прежде не испытывал.

Это была смесь страха и растущей тревоги, энтузиазма и внутреннего дрожания. У него сосало под ложечкой, и он не мог понять: это предчувствие беды или те самые порхающие бабочки, что появляются перед победой.

Он быстро нашёл извилистую тропинку, уходящую в горное ущелье.

Он шёл в Храм Рода. Это не был храм в привычном смысле. Не святилище, не алтарь, не место поклонения. «Храмом Рода» называли хрустальную пещеру – живое творение, в котором сама природа будто хранила память о рождении мира.

Каждый, кто входил туда, замирал перед её ослепительной красотой и первозданной мощью. Пещера напоминала о хаосе начала времён, когда ледяные осколки сталкивались с огнём, рождая новую космическую систему.

Пройдя длинную галерею, Бари оказался в огромной зале. Стены были покрыты кристаллами арагонита и кальцита – белыми, розовыми, коричневыми. Они мерцали в отражённом свете, создавая ослепительный, почти нереальный эффект.

Кристаллы образовывали причудливые фигуры – будто застывшие мысли, отпечатки голосов, следы тех, кто когда‑то здесь был.

Из преданий Бари знал: пещерные кристаллы сохраняют образы и голоса. Возможно, эта игра света и тени и была их эхом.

Он ждал Рода.

Сначала его раздражало отсутствие хозяина мироздания, но постепенно воображение включилось в какой‑то бессознательный процесс.

Хрусталь вспыхнул мягким золотистым светом, и пространство вокруг наполнилось тихим, глубоким гулом – не звуком, а вибрацией мысли.

Вдруг ему показалось, что по стене и потолку проскользнула дымчатая тень…

И тогда он услышал голос. Не ушами, где-то глубже.

– Вселенная… Она потрясающая и единственная. Её нельзя сравнить ни с чем. Она – система систем, замкнутая в себе, самодостаточная. В ней теряют смысл такие слова, как масса, форма, размер. В ней есть всё: галактики и квазары, тёмная материя и космические лучи, межзвёздный газ и звёздные скопления, сверхмассивные чёрные дыры и чёрные дыры звёздной массы…

Свет в стенах начал складываться в образы. И Бари увидел маленькую галактику – тусклую, старую, будто выгоревшую изнутри.

– Это был Кракен, – продолжал голос. – Мой дом.

Стареющие звёзды Кракена мерцали бледно‑жёлтым и красноватым светом. Они выглядели так, будто выжгли свои внутренние слои и обнажили горячие ядра. В этой галактике не было ярких голубых гигантов – только усталость, только тишина.

– Я знал, что Кракен поглощает тёмная материя. Что его тянет к себе неумолимый голод соседнего объекта. Может быть, это была сверхмассивная чёрная дыра. А может – молодая галактика, жадный галактический отрок, расширяющий свои владения. Таков закон: сильный поглощает слабого.

Хрусталь вокруг Бари потемнел, будто вспоминая ту тьму.

– Но я не хотел быть слабым. Не хотел быть тем, кого можно стереть космической пылью. Я не стал ждать, пока юный пожиратель разорвёт Кракен. Где ‑ то глубоко во мне оставалась надежда, что за этой тьмой есть свет.

Перед Бари возник образ корабля – баранкообразного, стремительного, летящего сквозь хаотичные облака газа и пыли.

– Я искал порядок. Даже в хаосе, даже в чёрной дыре есть структура, пусть примитивная, но понятная. А Кракен… Кракен был прекрасен. Но он умирал. И я должен был найти место для нового проекта.

Свет в стенах стал ярче. Перед Бари открылась серебристая туманная полоса – рваная, как разлитое молоко.