Наталья Томасе – Братство Серого Волка (страница 15)

– Обещай, – попросил он, – что будешь осторожна. Не будешь рисковать. И не будешь… никого подпускать к себе близко.

Она грустно улыбнулась:

– Ты так говоришь, будто едешь не в княжеские хоромы, а на сечу.

– Иногда мне кажется, что на поле брани меньше напасти, чем в княжьих хоромах.

Заряна коснулась его щеки ладонью – мягко, как будто хотела стереть тревогу.

– Обещаю. Но и ты береги себя. Помни обо мне. И возвращайся скорее.

Он уже сделал несколько шагов, когда услышал её голос:

– Подожди.

Серый обернулся. Заряна подошла ближе. В её глазах не было ни дерзости, ни привычного огня. Только тревога… и что‑то такое тёплое, что у него перехватило дыхание.

– Ты вернёшься, – сказала она. – Я знаю. Но…

Она не договорила. Просто подняла руку и коснулась его лица – осторожно, будто боялась, что он исчезнет от одного прикосновения. Серый накрыл её ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, живыми – и от этого у него внутри всё сжалось.

– Заряна… – выдохнул он. – Я…

Он не успел закончить.

Она потянулась к нему – медленно, будто давая ему шанс отступить. Он не отступил. И их губы встретились. Поцелуй был не долгим, не жадным – но таким, что у Серого перехватило дыхание. Тёплый. Тихий. Сдержанный – и от этого ещё сильнее. Она поцеловала его так, будто доверяла ему самое дорогое. А он ответил так, будто клялся вернуться.

Когда они отстранились, Заряна всё ещё держала его за ворот рубахи, будто не решалась отпустить.

– Теперь точно вернёшься, – прошептала она. – Ты мне должен.

Серый улыбнулся – впервые за весь день по‑настоящему.

– Должен. И долг этот… я отдам.

Она отпустила его медленно, словно пальцы сами не хотели разжиматься.

– Иди. И не оглядывайся. А то мне будет тяжелее.

Он прижал её к себе в последний раз – крепко, будто хотел запомнить её тепло кожей. Потом развернулся и пошёл прочь.

Каждый шаг давался тяжело. Но он шёл – и чувствовал на губах её тепло. Как оберег. Как обещание. Как сила, которая будет хранить его всю дорогу до Рыкова и обратно. Он ещё не знал, что обратно он вернётся уже другим.

И что мир, который он оставляет за спиной, скоро треснет по швам.

Глава 10

Пирный зал гудел, как улей. Факелы коптили, гусляры перебирали струны, бояре перекрикивали друг друга, поднимая кубки. Воздух был густой от жареного мяса, пряностей и дыма. Микула с ратниками вошёл в пирный зал, и сразу к ним подошёл воевода Ратибор. Он был весёлый и хмельной.

– Микула! – раскатился его голос. – Князь нынче пирует. Все дела – потом. Садись, пей, отдыхай. Завтра поговорим.

Микула нахмурился, но спорить не стал. Серый и Вадим держались чуть позади, и Серый всё время озирался по сторонам. Вокруг было слишком много людей, слишком много взглядов, слишком много золота, шелка, оружия и разговоров. Он не доверял здесь никому и чувствовал себя, будто он в дозоре. Он подмечал всё: холопы переглядываются, один боярин слишком пристально смотрит на Микулу, кто‑то шепчется за спиной воеводы Ратибора.

– Боярин Путятя, – прошептал Вадим, ткнув Серого в бок.

Серый перехватил взгляд друга. Путятя стоял рядом с князем, чуть наклонившись, и шептать ему прямо в ухо. Он был высок, широк в плечах, но не по‑воински – скорее, по‑купечески плотен, с животом, который выдавал любовь к пиру и праздности. Лицо – круглое, мясистое, с длинным шрамом от виска до щеки. Тяжёлые веки и маленькие, прищуренные водянистые и холодные глазками, которые всё время бегали, оценивая людей вокруг. Одет он был богато: длинная парчовая ферязь, расшитая золотой нитью, на пальцах – несколько перстней с камнями, которые сверкали при каждом движении руки. На поясе висел нож – не боевой, а декоративный, с драгоценной рукоятью, больше для вида, чем для дела. Но главное – его улыбка. Она была широкой, почти дружелюбной, но в ней чувствовалось что‑то хищное, как у человека, который улыбается только тогда, когда знает, что держит другого за горло. Когда он шептал князю, его губы едва двигались, а глаза всё время косились по сторонам – будто проверяли, кто слушает. Князь же, наоборот, заливался смехом, хлопал Путятю по пузу, словно старого друга.

Вадим тихо буркнул:

– Глянь на него… жирный хорёк. А рядом – тот самый его прихвостень. Видишь? Вон, с кривым носом.

Ни один мускул не дрогнул на лице Серого. Путятя поднял глаза – и на мгновение их взгляды встретились. В этом взгляде не было ни дружелюбия, ни интереса. Только холодная, лениво‑презрительная оценка. Как будто боярин смотрел не на человека, а на вещь, которая ему не нужна. Серый отвёл взгляд, но тревога только усилилась.

Ратники с Микулой сели за длинный стол, ломящийся от яств. И вроде бы всё было как должно: музыка, смех, звон кубков, князь в хорошем расположении духа. Но внутри у Серого что‑то зудело, будто заноза под ногтем. Он не мог объяснить словами – просто чувствовал. Когда боярин Путятя наклонился снова к князю, Серый заметил, как тот скосил глаза в сторону Микулы. В этот момент к ним подошёл краснолицый, громогласный, с широкой улыбкой воевода Вышата, из старшей дружины брата князя, Всеволода Стародубского. Он хлопнул Микулу по плечу и залился пьяным смехом, Серый почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Микула! – загремел Вышата, подходя к столу, где сидели приграничники. – Давненько не виделись. Пойдём, брат, покажу тебе доспехи новые, что из Киева привезли. Глянешь – скажешь своё слово. Коли любы будут тебе, так твоим хлопцам такие же доставят.

– Сейчас? – удивился Микула.

– А по что нет? – Он щелкнул пальцами, подзывая дворового. – Чарки нам сообрази с воеводой, да принеси туда, где доспехи новые выставлены. – Он приобнял Микулу. – Пойдём‑пойдём, словечком перемолвимся.

Микула встал и Вышата уцепился ему в локоть, будто боялся, что тот передумает.

– Сидите тут. Я скоро, – бросив взгляд на своих ребят, сказал воевода.

Серый проводил их взглядом. Что-то в этой нарочитой веселости Вышаты, в его крепкой хватке, казалось ему подозрительным. Он покосился на Вадима, но тот, казалось, был больше заинтересован пирогом с зайчатиной, чем происходящим вокруг.

«Ну и ладно, – подумал Серый, – сам посмотрю».

Незаметно, стараясь не привлекать внимания, он выбрался из-за стола и последовал за удаляющимися фигурами Вышаты и Микулы. Наконец, он увидел свет, льющийся из приоткрытой двери. Осторожно заглянув внутрь, он увидел Микулу и Вышату посреди комнаты, уставленной доспехами. С дюжину дружинников стояли у входа, словно каменные столбы. Вышата, отвернувшись от Микулы, что-то злобно шептал одному из дружинников. Лицо его побагровело, а широкая улыбка исчезла, будто ее и не было.

Серый, напрягая слух, почти не дыша, наблюдал через узкий проём за происходящим. Комната была узкая, заставленная доспехами: кольчуги висели на деревянных стойках и шлемы поблёскивали в свете факелов. Микула стоял у стола, рассматривая киевский панцирь, а Вышата ходил вокруг, как медведь в тесной клетке.

– Вот, глянь, – говорил он громко, будто всё ещё был на пиру. – Работа тонкая, лёгкая. Для твоих ратников – самое то.

Но голос его дрожал, и Серый это подметил. Вышата махнул одному из дружинников. Тот подошёл к столу, поставил две чарки и кувшин. Вышата повернул Микулу спиной к столу и показывал что‑то на стене. И в этот момент дружинник, загораживая своей широкой спиной обозрение Серому, вытащил что-то из кармана, и молодой ратник мог поклясться, что тот положил что-то в чарку. Серый почувствовал, как кровь ударила в виски.

– Ну что, воевода, – Вышата снова повернулся к столу. – За встречу. За службу. За мир.

У Серого перехватило дыхание. Если он сейчас бросится внутрь с криками и бездоказательными обвинениями, его сочтут юродивым. Дружинники Вышаты схватят его, а доказательств нет. Одно лишь подозрение, одно лишь движение руки, которое он заметил. Но если промолчит – Микула может погибнуть прямо здесь, в этой тесной комнате, среди чужих доспехов и чужих людей. Серый сжал зубы. Внутри всё кричало: «Врывайся! Спаси!» Но разум удерживал: «Ты один, их дюжина. Тебя раздавят, и никто не узнает правды». Он понимал, что каждое мгновение решает судьбу воеводы. И всё же – нельзя действовать слепо. Он напряг слух ещё сильнее, стараясь уловить каждое слово, каждое движение. Он чувствовал, как сердце бьётся в горле, как пальцы сами тянутся к кинжалу. Но он заставил себя замереть и ждать.

Микула поднял чарку. Улыбнулся – устало, но искренне.

– За князя, – сказал он. И выпил.

Серый почувствовал, как земля уходит из-под ног. Микула поставил чарку на стол… Сделал шаг… И вдруг схватился за грудь.

– Что?! – возбуждённо выкрикнул Вышата.

Колени Микулы подломились и он рухнул на пол, словно дуб, срубленный топором.

– Воевода! – закричал Серый, распахивая дверь и вбегая в светлицу.

Дружинники попытались его задержать, но он ударил одного плечом, второго оттолкнул локтем. Он упал рядом с Микулой и схватил его за плечи.

– Микула! Слышишь? Микула! Держись… – прошептал он. – Держись, воевода… прошу…

– Отойди, молодчик3[1], – услышал Серый у себя над головой голос Вышаты. – Надобно воеводу положить на полати, да лекаря позвать.

Микулу перенесли в небольшую горницу рядом с пирным залом. Серый стоял на коленях рядом с ложем, держа Микулу за руку. Воевода дышал тяжело, хрипло, будто каждый вдох давался ему ценой силы.