Наталья Томасе – Блудливая Венеция (страница 7)

Лукреция стояла ошеломлённая, прижав руку к груди. Слова, произнесенные мужчиной, всё еще эхом отдавались в её ушах. Щёки Лукреции запылали, мысли метались в голове, сталкиваясь друг с другом в хаотичном вихре. Глаза привыкли к темноте, и девушка медленно взглядом ощупывала полумрак библиотеки. Никого. Только высокие книжные полки, письменный стол и два кресла – немые свидетели того, что произошло.

Лукреция подошла к окну и, заглянув за занавесь, увидела открытое окно с привязанной веревкой, конец которой немного не дотягивал до выложенного камнем узкого прохода между домом и каналом.

Вдруг дверь в библиотеку открылась, и свечи в огромном подсвечнике осветили помещение.

– Лукреция?! – голос Джованни был не просто удивлённым, в нём было смятение и где-то даже тревога. – Почему ты здесь одна и в темноте?

Девушка медленно повернулась, а на ее лице отражалось полное непонимание происходящего. «Что за игры он ведёт? Что за искреннее удивление, словно и не он был здесь со мной несколько минут назад?!» Мысли в голове Лукреции погружались в хаос.

– Джованни?! Но как…, – ошарашенно начала она, но слова застряли в горле, не позволяя сформировать что-то связное. Взгляд, до этого момента мечтательный и отрешённый, теперь цепко взирал на вошедшего мужчину.

– Я задал вопрос, – тон Джованни стал жестче, в нем прорезались стальные нотки. – Что ты здесь делаешь? Я думал, ты уже ушла.

Он медленно приближался к ней, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в библиотеке. Лукреция почувствовала что-то неприятное внутри, но решила поддержать его игру. Её губ коснулась лёгкая, обольстительная улыбка, и она произнесла мелодично-слащавым голосом:

– Ты прекрасно знаешь, почему я здесь, Джованни!

В ответ он усмехнулся, пожимая плечами.

– Я думаю, судьбе было угодно, чтобы всё так обернулось. Но это и к лучшему.

– Не притворяйтесь, синьор Кавалли, – прошептала она, приблизившись к нему на опасное расстояние. Смесь табака и горького миндаля, исходящая от камзола Джованни, защекотала ей нос. – Говорят, «в тихом омуте черти водятся». Но я думаю, в твоём омуте, Джованни, водится тайная страсть. Разве я не права?

– Если тебя, Лукреция, забавляет роль Красной Шапочки15, которая знает все волчьи повадки наизусть, то у меня на такие игры нет времени. Поэтому буду краток. У меня был разговор с твоим отцом. Синьор Лоренцо желает нашего брака. Я думал подарить тебе помолвочное кольцо завтра, но раз уж ты здесь…, – он взял обезумевшую Лукрецию за руку и потянул за собой в сторону своего кабинета.

Её одолевали двоякие чувства. Да, Джованни был ей симпатичен, но, чтобы выходить за него замуж?!

Джованни распахнул дверь кабинета и резко отпустил её руку. Он подошёл к столу и взял маленькую бархатную коробочку тёмно-красного оттенка. На какой-то момент Лукреции показалось, что это застывшая кровь на ткани, и она неприятно передёрнулась. Джованни молча протянул шкатулочку Лукреции. Она открыла её, и перед глазами предстало кольцо с бриллиантом. Камень был чистым, как слеза, и, если бы это было возможно, в его гранях отражалось бы всё смятение, повисшее в глазах Лукреции.

«Символ нашей вечной связи», – долетели до неё слова Джованни.

Вечная связь! Эти слова обожгли её, словно клеймо. Внутри неё бушевала буря противоречий, и Лукреция даже на какой-то момент представила, что она находится на хрупкой лодочке, которую разъярённый океан кидает из стороны в сторону и готов поглотить в бездонную пучину. Она пришла в себя от прикосновения холодного металла к её пальцу.

– Синьор Лоренцо сказал, что свадьба состоится после положенного после траура срока, – поправляя на женском пальце кольцо, бесцветным голосом сказал Джованни.

– Через год?! – неуверенно поинтересовалась Лукреция.

– Нет. Твой отец сказал, что в нынешней нестабильной ситуации, когда надо укреплять связи, особенно выгодные, с браком надо поторопиться. Через две недели.

В горле у Лукреции пересохло, словно она проглотила горсть песка. Две недели?! Что за спешность?! Почему отец ничего ей не сказал?! Она взглянула на жениха, его лицо было маской бесстрастности.

– Наверное, сейчас мне полагается поцеловать тебя?!

Голос Джованни был спокойный, без эмоций, словно он декламировал заученный текст и обращался к деловому партнёру. В его глазах Лукреция не увидела огонь страсти и не почувствовала волну желания, исходящую от его тела. Он заключил ее в объятия и поцеловал. Поцелуй был каким-то неловким, почтительным и формальным, после которого девушка облизала губы и улыбнулась, вспомнив то, что недавно произошло в библиотеке. И от этого сердце её приятно сжалось.

– Если хочешь, я провожу тебя домой.

Лукреция молча отрицательно покачала головой. Она хотела вернуться в спальню Бьянки, все ей рассказать, но ей нужно было время самой все осмыслить. Подойдя к входной двери, она увидела мажордома и, не отдавая себе отчета, зачем она это делает, спросила, вернулся ли сеньор Алессандро. Получив отрицательный ответ, Лукреция покинула дом Кавалли.

… Лукреция не могла себе представить, как можно подготовить свадебное торжество за столь короткий срок. Ну, если только её отец, по своей привычке, не спланировал всё заранее и уже давно всё обмозговал и подготовил. О разговоре с отцом про её нежелание выходить за Джованни Кавалли не могло быть и речи, и она это прекрасно понимала. Так было в прошлой раз, когда отец решил выдать её за Маркантонио Висконти, представителя старинной миланской семьи. Маркантонио был лишь младшей ветвью рода, но сохранившей влияние. Этот брак вошёл в жизнь Лукреции как сделка – политический ход, выстроенный её отцом, союз, который должен был укрепить влияние семьи. Но брак продлился всего несколько дней. Смерть Висконти была быстрой, но, скорее всего, не случайной. Говорили, что это было предательство или месть. Но кто-то считал, что никто и не убивал его. Что смерть была постановкой, исчезновением, за которым следовала новая жизнь. Лукреция в свои шестнадцать не искала ответы, она слепо доверяла отцу. Вокруг смерти её мужа витал ореол тайны, и семья предпочла «забыть» этот союз, считая его неудачным эпизодом. При этом, не забыв забрать назад приданое и то, что причиталось вдове после потери супруга. К Лукреции никто не обращался ни «синьора Висконти», ни «синьора маркиза», её короткий брак не изменил её статус в глазах общества, и, всё еще считая ее частью дома Контарини, к ней обращались как к синьорине Лукреции.

И она понимала: если сейчас отец снова организует её брак, значит, у него на это свои причины. Скольким претендентам уже было отказано! И они были знатнее и богаче, чем Джованни. «Но почему именно он?!» – вопрос дятлом стучал у неё в мозгу.

Участь Лукреции была предрешена сразу после её рождения. Ей с детства внушали, что она козырная карта в большой финансовой игре семьи и что любовь и брак – это две несовместимые вещи, если ты принадлежишь роду Контарини. «Брак – это цепи, сковывающие свободу, но цепи золотые, кои не каждому дано носить», – любил повторять её отец.

«Синьора Лукреция Кавалли». Это имя звучало в её ушах как похоронный колокол, возвещающий о крахе всех её надежд на брак с человеком, который любил бы ЕЁ, а не дочь богатого папаши. «Хорошо ещё, что Джованни не стар и приятной наружности», – мысленно размышляла Лукреция. Слёзы жгли её глаза, но она не позволяла им пролиться. Она – Контарини, а значит, должна быть сильной.

«Ты – наследница великого рода, Лукреция, – шептала она, словно уговаривая себя. – Ты должна сделать этот шаг, чтобы сохранить честь и достоинство семьи». Но в глубине души она знала, что цена этой чести – её собственное счастье. И эта мысль была подобна кинжалу, вонзённому прямо в сердце. Она чувствовала себя античной Ифигенией, обреченной на заклание во имя благополучия семьи, жертвой, принесенной на алтарь родовой гордости.

Гондола медленно скользила по сонным каналам Венеции. Лукреция не хотела возвращаться домой, и, развалившись на покрытом мехом кресле и прикрыв глаза, она погрузилась в дрёму.

… Над ресницами проплыл образ её матери. Несмотря на то, что донна Ваноцца ди Риньяно умерла, когда Лукреции было пять лет, она очень хорошо помнила, как выглядела мама – светловолосая красавица с точёным римским профилем, добрыми зеленоватыми глазами и маленьким ртом, словно застывший бутон розы. Лукреция не была похожа на Ваноццу. В ней бурлила кровь Контарини – волосы цвета воронова крыла, глубокие цвета индиго глаза, искрящиеся пламенем амбиций. Мать её была будто нежный цветок, выросший на каменистой почве римских холмов, а Лукреция – плод, созревший под палящим солнцем Венецианской лагуны, терпкий и горький, но полный жизни.

В своё время Ваноцца вышла замуж за Джорджио ди Риньяно, состоятельного человека из Вероны, владеющего роскошной виллой с садом недалеко от церкви Сан Фермо Маджоре. Первый визит Ваноццы с мужем на Венецианский карнавал стал роковым для молодоженов. Судьбе было угодно, чтобы Джорджио попал в похотливые лапы венецианских куртизанок, а римская красавица столкнулась на площади Сан-Марко с Лоренцо Контарини.

Он влетел в её жизнь, словно орёл с золотыми крыльями – статный, обходительный и невероятно харизматичный. Лоренцо обладал редким даром – умением завораживать людей одним лишь взглядом. Его глаза, глубокие и проницательные, словно читали мысли Ваноццы, заставляя её сердце биться быстрее. Синьора ди Риньяно, не привыкшая к вниманию и восхищению, была поражена тем, как Лоренцо умел быть одновременно настойчивым и деликатным. Ваноцца чувствовала, что её мир перевернулся, и она не могла противостоять этому новому чувству. Карнавал с его яркими красками, музыкой и танцами стал фоном для их стремительно развивающегося романа. Ваноцца и Лоренцо проводили вместе каждый свободный момент, наслаждаясь обществом друг друга и забывая обо всём остальном.