Наталья Точильникова – Царь нигилистов (страница 62)
Финансировать общество Саша предлагал на донейты. Или донаты? Саша привык к английской транскрипции.
Чтобы донейты потекли широкой могучей рекой Саша предлагал назначить председателем общества человека максимально авторитетного. Например, академика Якоби. Или того, кого папá сочтет достойным.
Грузить проектом папá он пока не решился. Пусть дозреет. Интересно, сколько еще заявок на привилегии надо подать, чтобы дозрел?
Зато отправил проект дяде Косте:
«Вот я тут набросал. Мне очень интересно Твое мнение».
И с чувством выполненного долга сел за рояль подбирать до конца «Балаган» Щербакова. Собственно, подарить мамá на день рождения было больше нечего. Вряд ли она успеет за 5 дней извести 10 пакетиков шампуня. Хоть бы один попробовала!
Ну, еще, конечно, та идея…
И он начал играть и напевать текст:
И Саша четко вспомнил поразившую его фразу из Радищева: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала». Уж не ей ли вдохновлялся знаменитый бард? Щербаков — филолог. Значит, наверняка читал. Не то, что некоторые!
Вечером пришел ответ от Константина Николаевича.
«Идея любопытная, — писал дядя Костя. — У меня предложение такое: я публикую твой проект в „Морском сборнике“, и мы собираем отзывы и мнения читателей. Что ты об этом думаешь?
Кстати, ты мне твоих „Самураев“ обещал.
Жинка моя опробовала твой „Шампунь“. Она в восторге!»
«Как революционер и демократ, я просто не могу быть против каких-либо общественных обсуждений, — отвечал Саша. — Однако, как верноподданный задаюсь вопросом: а как на это посмотрит папá?
P.S. Тетя Санни не поделится шампунем со своими фрейлинами? Если он у нее кончится, мы с моим деловым партнером сделаем для нее еще».
Ответ пришел уже после ужина, когда Саша самоотверженно записывал «Историю 47-ми верных ронинов». Самый развернутый вариант, примерно то, что он рассказывал при Тютчевой. Однако без лишней фемининности. Аудиторию «Морского сборника» он оценивал, как в основном мужскую. А значит у нас сёнэн: «аниме для мальчиков».
«Папá твоего беру на себя, — писал дядя Костя. — А Санни всем уже растрещала».
Судя по скорости доставки корреспонденции, Саша заподозрил, что Константин Николаевич либо гоняет лакея на извозчике, либо в личном экипаже с кучером. Петергоф — Стрельна — примерно 10 верст. И обратно: Стрельна — Петергоф — тоже 10 верст.
Похоже Саша становился штатным автором «Морского сборника».
У Гогеля даже удалось выбить лишние полчаса для работы: ну для дяди Кости ведь!
В воскресенье Саша честно отстоял службу. Как и в первый раз следя за Григорием Федоровичем и стараясь правильно и в нужных местах креститься.
Эту несложную науку он, кажется, уже освоил. И даже смог не спалиться на незнании молитв.
Вообще удивительно, что к нему до сих пор не приставили православного законоучителя — этакого толстого попа с гнусавым голосом и слащавым выражением на широкой физиономии.
Саша вспомнил как в Советское время от руки переписывали Библию, а на Пасху в церковь пропускали одних старушек.
Здесь в храм вели, не спрашивая согласия.
А можно как-то без насилия, чтобы и силком не тащить, и книги не запрещать, и не сажать за «оскорбление чувств»?
Почему у нас всегда что-нибудь да ходит в списках?
Саша не считал разумным бунтовать по мелочам. Ну, красиво же поют! Особенно: «Богородица, Дево, радуйся!»
Хотя если каждое воскресенье в течение нескольких лет: концерт одного содержания может и надоесть.
В период религиозного бума девяностых одна знакомая православная хиппушка в длинной юбке и фенечках на запястьях смогла затащить его в интеллигентский храм Космы и Дамиана, что напротив московской мэрии. Там тогда служили знаменитые в ту пору Георгий Чистяков и Александр Борисов — либералы, демократы, даже немного обновленцы и авторы многих книг.
Ну, он зашел из любопытства.
Под «Богородице, Дево, радуйся» там было принято вставать на колени. В Петергофском храме Александра Невского — нет. То факт, что придворная публика середины 19-го века менее набожна, чем интеллигентская двадцатого, напрочь рвал шаблоны.
Или охота пуще неволи?
— Григорий Федорович, вы только не расстраивайтесь, — начал Саша, когда они выходили из церкви. — А у нас не принято преклонять колени под гимн Богородице? Я где-то во сне такое видел.
— При дворе не принято, — вздохнул Гогель. — В Питере надо в какой-нибудь большой храм сходить: в Казанский или в Исакий.
— Видимо, когда переедем в Зимний? — спросил Саша.
— Да.
В Фермерском дворце его ждал подарок и письмо.
Собственно, на подоконнике стоял микроскоп, а под ним лежал конверт, скрепленный красной сургучной печатью. Герб на печати был затейливый: ромб, разделенный на две симметричные половинки. В одной — двуглавый орел, в другой — вообще непонятно что: какие-то три гусеницы лапками вверх и три зверя — львы что ли. Над ромбом — императорская корона, что вместе с орлом говорило о том, что это кто-то из родственников.
Саша подумал, не нанять ли репетитора по геральдике. Впрочем, Никсу можно припахать.
И сломал печать.
«Милый Саша, — гласило письмо. — Посылаю тебе микроскоп. Выбрала с самым большим увеличением. Поздравляю с производством в чин штабс-капитана.
У тебя очаровательные стихи. Можешь мне написать слова и ноты?
«Любезная Елена Павловна, — тут же ответил Саша. — Вы представить себе не можете, насколько я рад Вашему письму. За микроскоп спасибо огромное!
Только я не умею с ним обращаться. Нет ли у вас на примете человека, который научит меня готовить препараты. Лучше всего студента-медика. Может, порекомендует кто-то? Только не присылайте мне академика! Во-первых, это бриллиантами дороги мостить, во-вторых, я могу рассчитывать только на свои карманные деньги.
Еще мне нужен художник, лучше всего студент. Чтобы брал не очень дорого. И чтобы картины были яркими, солнечными и нравились дамам.
Что-то вроде современного Фра Анджелико. Только, чтобы он об этом не знал, а то обдерет, как липку.
Нам с моим деловым партнером надо нарисовать рекламу для нашего шампуня. Это новое средства для мытья волос. Тете Санни пришлось по душе. Посылаю несколько пакетиков для Вас и Ваших фрейлин. Буду счастлив, если еще кому-то понравится.
Стихи с нотами — далее.
И Саша переписал «Марию» с нотами и «К Элизе».
После обеда катались с Зиновьевым и Никсой в ландо по парку Александрия. Погода была тихая и не очень жаркая.
Потом пили чай у брата.
— Можешь мне примерно набросать гербы наших ближайших родственников, — попросил Саша. — А то я путаюсь.
— Они изданы, я тебе пришлю.
— Еще мне нужен список всех дам, которых может заинтересовать шампунь. Желательно, чтобы дама была порешительнее.
— Тетя Мэри, — тут же отреагировал Никса.
— Мария Николаевна?