Наталья Точильникова – Царь нигилистов (страница 63)

— Да.

Которая родственница Наполеона?

— Мы все через нее родственники Наполеона. Ну, в какой-то степени.

Собственно, родственница она была не Наполеона, а Жозефины Богарне: ее первый муж приходился французской императрице внуком.

Никса рассказывал Саше тетину историю.

За черт знает кого Николай Павлович согласился отдать любимую дочь только потому, что она уперлась рогом и заявила, что из России не уедет ни при каких обстоятельствах. Ну, а какой иностранный принц согласится в Россию переехать?

Согласился Максимилиан Богарне. И Маше понравился.

Дедушка понимал, что это мезальянс, конечно. Но смирился. Так появился в России род герцогов Лейхтенбергских (они же князья Романовские).

Максимилиан при этом остался католиком, зато с готовностью залез под каблук к своей властной жене, которая курила сигары и кокетничала со всеми подряд.

Родственник Наполеона тете Мэри в конце концов надоел, и она завела себе графа Строганова, с которым после смерти Максимилиана быстренько тайно обвенчалась. Мамá и папá об этом знали и тщательно скрывали сие от дедушки, не на шутку опасаясь, что счастливого мужа Николай Павлович сошлет в Сибирь, а его новоиспеченную супругу — в монастырь подальше. Тем временем граф занудствовал, что не может открыто встречаться с собственной женой.

Да, такая женщина вполне могла решиться на подвиг испытания шампуня на собственных волосах.

— А еще тетя Мэри — Президент Академии Художеств, — добавил Никса.

— Ну, вот! И зачем я у Елены Павловны просил художника?

— Мадам Мишель тоже покровительствует живописи, — сказал брат. — Так что все правильно. А тете Мэри я могу написать.

— Давай! — согласился Саша.

Никса кивнул.

— Хорошо.

— У меня есть еще одна идея на день рождения мамá, — сказал Саша. — Понадобится тонкая проволока, легкая вощеная или папиросная бумага, клей, фольга и плоская свечка, как у католиков. Или тряпочка, пропитанная маслом для ламп. Можно это найти?

— Думаю, да, — сказал Никса.

Материалы достали к вечеру понедельника. Испытания организовали на пляже Финского залива.

Солнце садилось, опускались сумерки. Воздух пах хвоей, морем и немного водорослями.

Больше всего Саша боялся, что конструкция окажется слишком тяжелой и не полетит. Вторым страхом было спалить все напрочь.

Первый кошмар был актуальнее для вощеной бумаги, а второй — для папиросной.

Начать решили с последней.

За старшими братьями увязался Володя. Без Гогеля с Зиновьевым тоже не обошлось, ибо детки честно признались, что собираются играть с огнем.

Больше всего Сашу поразил Григорий Федорович, принявший в мероприятии весьма заинтересованное участие.

Помня, что сила Архимеда пропорциональна объему, а масса бумаги — площади, Саша решил сделать фонарик побольше, чтобы выиграть в подъемной силе. Воздух, конечно, тоже что-то весит, но гораздо легче бумаги. Так что высота фонарика получилась метра полтора.

Бумага, конечно, не рисовая, как по науке, но папиросная даже легче. Только бы не загорелась!

У свечки то ли не хватило мощности для правильного нагрева, то ли она оказалась тяжелее, чем надо, то ли у экспериментаторов не хватило терпения дождаться, пока воздух прогреется. Так что остановились на пропитанной маслом тряпочке.

Фонарик держали господа генералы, с некоторым трудом отогнав на безопасное расстояние драгоценного цесаревича. А Саша, как менее ценный кадр, орудовал со спичками.

Тряпочка загорелась, фонарик заполнился горячим воздухом буквально за пару минут, величаво стартовал из генеральских рук и медленно, покачиваясь на ветру, поплыл вверх в сторону моря.

— Летит! — радостно заорал Володька.

— Обычный монгольфьер, — прокомментировал Никса.

Но явно был рад до смерти.

Ветер был не сильным, но при каждом наклоне пламя норовило достать до бумаги.

Саша смотрел на это с замиранием сердца.

Глава 23

Фонарик поднялся над вершинами прибрежных сосен, порыв ветра положил его почти набок, и бумага вспыхнула.

Сгорел он за секунды, и проволока с остатками горелки спланировала куда-то в Финский залив.

Володька издал вопль разочарования. Никса вздохнул.

А Саша живо представил себе высочайший императорский указ. Что-то типа: «Мы, государь и император всероссийский Александр Второй в целях защиты имущества и жизней наших любезных подданных всемилостивейше повелеваем: так называемые небесные китайские фонарики повсеместно строжайше запретить, по причине их повышенной пожароопасности».

— У тебя был второй вариант, — напомнил Никса. — Из вощеной бумаги. Давай запустим.

Вощеной бумагой Сашу обеспечил деловой партнер Илья Андреевич Шварц. Оказывается, в нее принято заворачивать порошки в аптечном деле.

И Саша представил, как припашет к производству фонариков помощников Шварца. Интересно только, что произойдет раньше: упомянутый указ или открытие дополнительной мастерской при аптеке.

Надо бы, конечно, инструкцию написать: в городе не запускать, вблизи лесов не запускать, в ветряную погоду не запускать, от деревянных строений держаться подальше. Но все равно же найдется идиот, который запустит прямо рядом с газохранилищем. И будет большой «Бум». И указ: смотри выше.

Саша развернул фонарик из вощеной бумаги и намотал на проволоку дополнительную промасленную тряпку, чтобы увеличить мощность горелки. Насколько именно вощеная бумага тяжелее папиросной он представлял очень приблизительно.

Гогель с Зиновьевым держали фонарик, пока он поджигал. Вощеный вариант реагировал медленнее, ждать пришлось дольше, но в конце концов и его потянуло вверх. И он очень лениво поплыл в небо.

— Получилось, — сказал Никса.

— Улитка на склоне, — припечатал Саша.

— Но летит же! — вмешался Володя.

Зато более тяжелый вариант меньше качался от ветра и вообще вел себя устойчивее. А чем выше поднимался, тем быстрее летел.

Он поднялся над морем и полетел куда-то в сторону Финляндии, сияя пылающим углем на фоне первых вечерних звезд. Пока не превратился в красную точку.

И Саша оптимистично подумал, что с вощеным фонариком всемилостивейший указ появится позже.

Этот вариант и решили запустить на матушкином ДР.

Утром Саша исполнил под фортепьяно «Балаган».

Записывая текст и ноты по просьбе общественности, не забыл сказать, что под гитару лучше, и пообещал основные события вечером.

Никса красиво написал на фонарике:

«Милой Мамá от Саши и Никсы, 27 июля 1858».

Запуск запланировали на половину десятого вечера, сразу после заката.

Когда фонарик поплыл вверх, темная надпись четко выделилась на его боку.

Мамá сначала обняла Сашу, а потом Никсу.

В глазах ее стояли слезы.

В среду пришло письмо от дяди Кости:

«Саша, а ты не мог бы записать твои стихи для „Морского сборника“?»

«„Морской сборник“ печатает стихи? — удивился Саша. — А гонорары платит? И можно сразу мне, а не Зиновьеву с Гогелем?»