Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 57)

— Это не скоро. Я что-нибудь придумаю. А на службу он выйдет сразу по приезде в Купянск.

— Хорошо. Будет на дому документы переписывать.

Саша не был уверен, что туберкулёз не передаётся через документы, но пока решил, что добился всего, что мог.

По дороге в лагерь он думал о том, что такому активному человеку, как Бекман, вряд ли понравится сидеть дома и переписывать документы. Но приходилось выбирать. Жизни уездных чиновников и их просителей явно были важнее душевного состояния Якова Николаевича.

В карете с Сашей ехал неизменный Гогель и телохранитель Егор Иванович Лаврентьев.

Саша не чувствовал себя особенным интровертом, но иногда и ему хотелось остаться одному.

— Ну, что вас дёрнули, Егор Иванович! — занудствовал он дорогой. — Сидели бы дома, пили бы чай. А то и водочку с огурчиком. Там пост будет кадетский у моей палатки.

— Кадетам вашим годков-то по скольку? — поинтересовался унтер.

— Есть и по восемнадцать, — заметил Саша.

— Всё равно ребятня необстрелянная, — возразил Лаврентьев. — Даром, что господа.

— Совершенно верно, — согласился Гогель. — Никакого боевого опыта.

— Между прочим, будущие офицеры, — сказал Саша.

— Будущие! — повторил Гогель.

На посту у палатки обнаружился прошлогодний знакомый кадет Фаленберг, который исполнял «Трубача» на финальной пирушке.

Он вытянулся во фрунт и салютовал ружьём.

— Господи! Федя! — воскликнул Саша. — Как же я рад!

Федя просиял.

— Дай обнять-то тебя! — попросил Саша. — Вырос-то как!

Сын декабриста отставил оружие и обнял Сашу свободной рукой.

— Господин кадет! — возмутился Гогель. — Вы на посту!

— Григорий Фёдорович! — вздохнул Саша. — Ну, ей богу! У меня теперь Лаврентьев есть. Это Федя Фаленберг.

— Первый ученик? — спросил Гогель.

— Так точно! — отрапортовал Федя. — Первый ученик второго общего класса.

И для Саши шёпотом прибавил:

— Мы с Лёшей Куропаткиным чуть не подрались, чтобы тут постоять.

— Я вам подерусь! — неопределённо пригрозил Саша.

— Ну, как подрались… — поправился Фаленберг. — Я его по математике обошёл.

— По математике — это можно, — признал Саша. — Ну, удачной службы!

И пожал Фаленбергу руку.

Лавреньев занял пост у входа по другую сторону от кадета.

— Вы их не расхолаживайте, — посоветовал Гогель, когда они вошли в палатку.

— Если они готовы подраться за пост у моей палатки, я тут, как у Христа за пазухой, — заметил Саша. — А Федя — исключительно отважный парень, в случае чего собой закроет, я его с прошлого года знаю.

В палатке уже расположились Володька с Казнаковым.

Строевой подготовкой мучили дважды в день. Но можно было и поохотиться на мишени (Сашу расстраивало только отсутствие жестяных баночек, на которые охотиться интереснее), и пофехтовать на эспадронах, и посидеть у костра, и пошляться по ночному лесу.

Кажется, два года военных наук пошли впрок. В том смысле, что ружейные приёмы он уже знал и даже мог с горем пополам снять топографическую карту.

28 июня Константин Николаевич уплывал в Финляндию, так что Саша с Володей поехали с ним прощаться, и в лагерной службе образовался небольшой перерыв.

— Твои студенты уже в пути туда, куда предписано, — сказал по дороге папа́. — Бекман в — Купянск.

— Когда их увезли?

— Двадцать четвёртого. Так что в равелине пусто. Можешь идти слушать Штрауса.

— Прямо сегодня?

— Нет, после возвращения из лагеря.

Прощаясь, дядя Костя сказал:

— Ты знаешь, я попросил моего секретаря Головнина проверить твой рассказ о Резанове.

— И?

— Всё подтвердилось. Даже Кончита существовала. И замуж так и не вышла, а стала монахиней.

— О чём речь? — спросил царь?

— О Резанове, основателе Российско-Американской компании, — объяснил Константин Николаевич. — Сашка знал про него всё, что мы с трудом нашли в архивах: детали путешествия, обстоятельства смерти и даже планы жениться на дочке коменданта Сан-Франциско.

— Я не удивлён, — хмыкнул царь. — Устал удивляться.

Финальная кадетская пирушка была с вином. Володька участвовал. Судя по отсутствию энтузиазма по отношению к напитку Диониса, Саша сделал вывод, что питейный опыт у братика отсутствует или пренебрежимо мал.

— Вам не скажешь, так вы и не послушаетесь, — заметил Саша, усаживаясь на бревно и принимая бокал. — Как я вас отмажу?

— Здесь болтунов нет, — заверил Фаленберг.

— Болтунов нет, не сомневаюсь. А запах?

— К утру выветрится.

— Ну, ок. Соперника-то твоего представишь, Лёшу Куропаткина?

— Мал ещё, — солидно возразил Федя. — Ему двенадцать только исполнилось. Нечего ему здесь делать.

— И он тебя едва не обошёл? Молодец! Представь на следующий год.

— «Трубач»? — попросил Фаленберг, когда с мясом, картошкой в мундире и Фетяской было покончено.

— Дорогие мои! — сказал Саша. — На мне висит несколько человек. Мне-то пофиг: на гауптвахте, наконец, пророков дочитаю. А для них может плохо кончится.

— А что за люди? — поинтересовался другой прошлогодний знакомый Лёня Соболев.

И Саша рассказал о деле Харьковских студентов, и про то, как он навещал в Петропавловке Муравского и Бекмана.

Кадеты затаили дыхание.

— Наслышаны, — сказал Фаленберг.

И тихо добавил:

— «Колокол» писал.

— Угу! — усмехнулся Саша. — Перепечатал из «Таймс», что русские опять приняли за заговор какой-нибудь литературный клуб.