Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 59)

— То, что вы разрешения не спрашивали, — сказал Гогель.

— Зачем вас лишний раз беспокоить? — поинтересовался Саша. — Вы и так от нас устали. Посидеть у костра с гитарой мы можем совершенно самостоятельно.

— Курили? — поинтересовался Казнаков.

— Ну, что вы, Николай Геннадьевич! По-моему, вся империя уже знает, что я не выношу запаха табачного дыма.

— Я не о вас, Александр Александрович, — сказал Казнаков. — Владимир Александрович?

Володька энергично помотал головой.

— Про вино не спрашиваю, — заметил Казнаков. — Что тут спрашивать!

— В минимальным количествах, — сказал Саша. — Когда мы отмечали вручение мне Святого Владимира, и то было больше. Так что никто не пьян.

— Государю вынуждены будем сказать, — вздохнул Гогель.

— Это ваша обязанность, — кивнул Саша.

В Петергофе папа́ встречал у кареты.

Обнял и сказал:

— Пойдём!

И потащил ко входу так решительно, что гувернёры не успели вставить слово.

«Ну, напишут», — подумал Саша.

Они поднялись на второй этаж Фермерского дворца, и папа́ распахнул дверь в комнату, где Саша раньше не был.

— Твоё! — сказал царь. — Ты же давно хотел.

Комната имела следы свежего ремонта, но синими шторами обладала. Саша распахнул окно. Из июльского парка пахло свежескошенной травой, цветущей липой и далёким морем.

— Здорово! — сказал Саша.

— В Царском селе твои покои отделают к осени.

— Супер!

Обстановка состояла из большого письменного стола, секретера, кожаного кресла, небольшого дивана и стульев (синих, конечно). А также книжных шкафов. Пока пустых.

— Это твой кабинет, — сказал папа́.

— Это не всё?

— Конечно.

И царь повел его дальше, через высокие белые двери.

— Спальня, — прокомментировал он.

Главным объектом здесь была клятая солдатская раскладушка, но это была отдельная — блин — квартира! Грех жаловаться!

Да и к раскладушке попривык за два года.

Возле неё стоял чемодан, очевидно с его вещами, привезёнными из Царского села.

И Саша повис на шее у отца, который был уже не то, чтобы сильно выше.

— Ты, конечно, достоин большего, — сказал папа́. — Но пока так.

— Да, ладно! — улыбнулся Саша. — Гостей можно и в кабинете принимать. Письменный стол отодвину, куплю чайный столик. В Зимнем же как-то обхожусь.

Стены казались несколько голыми, но Саша был благодарен Мама́, которая не стала завешивать стены нелюбимой сыном классикой.

Скоро ожидалось возвращение бабиньки из Парижа, и Саша рассчитывал на пополнение коллекции импрессионистов. Хотя они ещё начинающие, конечно.

Впрочем, на импрессионистах свет клином не сошёлся. В Лондоне вроде бы как раз сейчас прерафаэлиты творят. Жаль, что нельзя припахать Герцена к закупкам. Ну, советовал же Вольтер Екатерине Алексеевне покупать Рембранта.

Папа́ повернулся спиной к окну и оперся руками на подоконник.

— Саша, вчера пришла телеграмма из Иркутска…

Глава 25

— Нашли золото на твоей Ваче.

— Хорошее месторождение? — поинтересовался Саша.

— Геологи говорят, что за столетие всё не перемыть.

— Я могу попросить что-то для себя?

— Проси!

— Старообрядцы, — сказал Саша. — Надо открыть алтари и разрешить им служить литургию.

— Это для себя?

— Разумеется. Свобода вероисповедания отвратит их от финансирования революции, и это снизит вероятность расстрела моих внуков и твоих правнуков в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

Папа́ слегка побледнел.

— Ты даже место знаешь…

— Конечно. А я не говорил раньше?

— Не-ет…

— Оно не столь важно, — пожал плечами Саша.

— Честно говоря, золото Вачи придаёт дополнительный вес твоим предсказаниям, — заметил царь.

— Так как?

— И ещё раскольники дают деньги на твои проекты.

— Ты не знаешь, что это за проекты, папа́? — поинтересовался Саша. — Или донесли?

— Донесли, — без обиняков подтвердил царь.

— Меня удивляет только одно: что ж так поздно!

— Так или иначе, твои хлопоты вызывают неудовольствие части общества.

Саша даже знал, что это за часть общества с толстыми животами, длинными космами и гнусавыми голосами: «жеребячье сословие». Да, есть отдельные достойные представители, но в общем и целом прекрасно описано в письме Белинского к Гоголю как «гнусное русское духовенство». И их церковь: «опора кнута и угодница деспотизма».

— Мне кажется, что наша Православная церковь не обладает самостоятельной субъектностью, — осторожно заметил Саша.

— Что ты имеешь в виду?

— У неё нет своей воли, поскольку она полностью зависит от государства.

— Не совсем так, — сказал царь. — По крайней мере, есть вера в народе.

— Религиозность русского народа не стоит слишком переоценивать. Белинский считает, что это суеверный, но глубоко атеистический народ.