Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 51)

И папа́ резко перевёл разговор на другую тему.

— Я утвердил льготы для твоей школы Магницкого.

— Супер! — сказал Саша. — То есть всем выпускникам без экзаменов на любой математический или естественно-научный факультет любого российского университета или инженерного училища без экзаменов?

— Да.

— Спасибо!

— С высшими женскими курсами твоя идея?

— Не совсем. Моя идея была принимать девушек в училище правоведения. Но Пётр Георгиевич считает, что отдельные курсы лучше.

— Я тоже так считаю, — сказал царь. — И не возражаю.

— То есть курсам быть?

— Да.

И внимательно посмотрел на сына, видимо, пытаясь понять, закрыт ли вопрос с охраной.

— Это не всё… — сказал папа́.

Глава 22

— Я отправил телеграмму Корсакову, — сказал царь. — Вернёт он твоего Петрашевского.

— Боже мой! Когда?

— Месяц примерно на дорогу.

— До Петербурга?

— Да.

И Саша обнял папа́.

— Михаил Васильевич поедет через Иркутск? Кажется, это немного назад…

Саша представил себе карту.

— Через Красноярск, — сказал царь. — Незачем в Иркутск возвращаться.

— В Красноярске есть воздушный телеграф?

— Да, открыли даже немного раньше, чем в Иркутске.

— Я хочу ему написать. Точнее телеграфировать. Найдёт его телеграмма, если будет ждать в Красноярске?

— Я не снимал с него полицейский надзор, так что найдёт.

— Отлично! И от полиции есть польза.

'Любезнейший Михаил Васильевич! — писал Саша. — Я их дожал! Сегодня отец сказал мне, что позволяет вам вернуться в Петербург. У меня на это ушло два года. Наверное, это не только моя заслуга, но и ложная скромность есть форма лицемерия.

У меня для вас есть работа.

Вы, конечно, вольны отказаться. Но, судя по тому, что я читал в материалах вашего дискуссионного клуба, заседания которого столь жестоко, несправедливо и неуместно прервал мой дед, она должна прийтись вам по вкусу.

Ваш…'

Саше очень хотелось продолжить «Сен-Жюст» или хотя бы «Александр Эгалите». Интересно, телеграфисты Царского села знают, кто это такие. Особенно менее известный Филипп Эгалите — французский принц, поддержавший революцию и кончивший жизнь на гильотине?

Папа́ точно донесут.

Так что Саша решил не выпендриваться и скучно подписался: «Ваш вел. кн. Александр Александрович».

И набросал ещё одну записку:

'Любезнейший Фёдор Михайлович!

Мне удалось вернуть Петрашевского. Папа́ сказал, что уже телеграфировал Корсакову. Я знаю (из ваших показаний, вы, кстати, хорошо держались), что вы не были близки. И не могу судить о том, что вы думаете о человеке, который втянул вас в дело, которое привело на каторгу.

Но, возможно, вам будет интересно встретить старого знакомого и товарища по несчастью.

Михаил Васильевич приедет в Петербург примерно через месяц.

Ваш преданный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Телеграмму Саша сам отправил из Александровского дворца, а записку отправил с лакеем.

В четверг пришёл ответ от Достоевского:

'Ваше Императорское Высочество!

Я очень рад и благодарен вам за ваши усилия.

Мы действительно не были близки, но Михаил Васильевич был человеком слишком несерьёзным, чудаковатым и экстравагантным, чтобы заслужить вечную ссылку. Да вы читали.

И я ни на кого не собираюсь перекладывать собственную вину.

Вечно преданный вам Достоевский Ф. М.'

Читал да. Но делил на десять. Показания на следствии не есть дружеская характеристика. Разбор Петрашевским собственного дела не производил впечатления написанного городским сумасшедшим. Ну, разве что сам факт его составления.

Не успел Саша позавтракать, как камердинер Кошев передал ему ещё одну записку. На этот раз от Некрасова.

'Ваше Императорское Высочество!

Говорят, что вы написали для принца Ольденбургского стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…». До меня уже дошёл список.

Да, это мои стихи, я не буду от них отрекаться.

Но откуда они вам известны?

Несколько лет назад я написал их в альбом моей знакомой особе и больше никак не распространял. Даже в списках не видел вплоть до начала июня сего года.

Я написал упомянутой особе, но она ответила, что никому не давала читать эту запись, тем более, переписывать.

Кстати, как ваша повесть о принцессе Милисенте?

Закончили?'

'Любезнейший Николай Алексеевич! — отвечал Саша. — Вы, конечно, не верите в то, что для меня открыто будущее?

«Причём здесь будущее?» — спросите вы. Ведь стихотворению уже лет десять.

Но я видел себя во сне школьником конца двадцатого века. Это стихотворение нас заставляли учить, ибо оно входило в школьную программу.

И я, как видите, выучил.

Заставляли, да. А я ничего в нём тогда не понимал. Крепостную девушку секут на какой-то непонятной «Сенной». Мне снилось, что я живу в Москве, и учителя не объяснили нам, что это за «Сенная». Крепостное право мы проходили на уроках истории, но плохо понимали, что это, ведь оно было отменено более сотни лет назад.

И телесные наказания давно ушли в прошлое, так что я очень смутно представлял, что такое кнут и почему девушка не кричит. Я думал, что просто очень стойкая девушка, партизанка.

Теперь знаю, что человек просто не в состоянии кричать под кнутом. И она не героиня, а безмолвная жертва.

Всё описанные в вашем шедевре события казались настолько чуждыми и далёкими, что совсем не находили отклика в моей душе.