Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 47)

Кажется, в советской школе это письмо заставляли учить наизусть. Саша его даже частично помнил. Всё-таки удивительно, насколько люди не ловят аналогий! Оно же и тогда было актуально: замени только «молитвы» на советские лозунги. И в том будущем, где он защищал несчастных анархистов, которые болтали на своих собраниях не хуже последователей Петрашевского — это письмо снова стало актуальным.

Только мало кто заметил.

'Им есть, что возразить, — написал Саша в отчёт, — и, честно говоря, мне бы интересно принять участие в работе такого дискуссионного клуба. И почему-то я не вижу в этом состава преступления.

Письмо Белинского к Гоголю я не нахожу оснований считать преступным, поскольку ни оскорбления величества, ни богохульств, ни клеветы, ни призывов к мятежу оно не содержит. Поэтому его чтение и копирование в том или ином виде также не может считаться преступлением. Это всё равно, что меню литографировать для посетителей ресторана'.

Началось дело петрашевцев с ведомственного конфликта между Третьим отделением и Министерством внутренних дел. И наложилось на европейские революции 1848 года.

О собраниях у Петрашевского в Петербурге знала примерно каждая собака. И всем было пофиг, пока Михаил Васильевич не нарвался сам.

Он литографировал и распространил в Петербурге, прямо на вечере у генерала Бойкова, записку «О способах увеличения ценности дворянских и населённых имений» и честно подписался: «Дворянин С.-Петербургской губернии, землевладелец и избиратель М. Буташевич-Петрашевский».

В записке речь шла, собственно, о свободной продаже земли представителем всех сословий, а прежде всего — купцам, у которых есть на это денежка.

От того, что Саша проповедовал два года назад в гостиной мама́, содержание отличалось тем, что Петрашевский предлагал пустить в свободную продажу землю вместе с крестьянами, а потом позволять им выкупаться на волю.

Дед отреагировал как-то очень нервно. И началось соревнование между министром внутренних дел Львом Алексеевичем Перовским и шефом жандармов графом Орловым, кто первым раскроет заговор.

Впрочем, вначале Третье отделение вообще было не в курсе, и Перовский обходил конкурента по всем фронтам.

Раскрытие заговора Лев Алексеевич поручил своему подчинённому Ивану Петровичу Липранди, испанцу по происхождению, интеллектуалу, когда-то другу Пушкина и обладателю великолепной библиотеки.

Липранди лицом в грязь не ударил и нашёл ещё одного интеллектуала помельче — Петра Антонелли, сына академика живописи Дмитрия Антонелли. Пётр Дмитриевич протирал штаны в университете, но без особого удовольствия, и за печеньки от МВД, а точнее небольшую копеечку, тут же согласился переквалифицироваться из студента в шпиона, оставил университет и стал чиновником МИДа, чтобы поближе познакомиться в Петрашевским и попасть на его вечера.

Что ему и удалось. Так что об интереснейших дискуссиях о фурьеризме и вере мы знаем из его доноса.

Заговорщики подозревали, что шпион среди них есть, но не знали, кто. Вплоть до ареста, когда Достоевский сумел заглянуть в список арестованных и увидел возле имени сына художника карандашную пометку: «Агент по найденному делу».

Петрашевский до последнего грешил на золотопромышленника и сибиряка Черносвитова, который был чист, как стёклышко.

За Петрашевским со товарищи следили тринадцать месяцев, но так ничего и не нашли, кроме социально-политического трёпа, и хотели уже задействовать псевдогорцев, но у Николая Павловича кончилось терпение, он велел передать дело в Третье Отделение (которое палец о палец не ударило) и арестовать болтунов.

Ну, что поделаешь!

Перовскому с Липранди оставалось только подчиниться и надеяться, что дальше дороет следствие.

Незадолго до ареста Перовского возвели в графское достоинство.

Петрашевцев задержали ранним утром 23 апреля в лучших российских традициях, то есть вытащив спящих заговорщиков из постели и заставив одеваться в пожарном порядке.

Но и следственная комиссия, не найдя ничего, кроме намерений, ограничилась общими выводами о том, что хорошо бы усилить борьбу с крамолой, ибо много её как-то развелось под тлетворным влиянием загнивающего Запада.

И отчиталась о расходах на канцелярские принадлежности и освещение при работе комиссии, а именно 256 ₽ 94 коп. серебром, которые потом взыскали по суду с Петрашевского, как главного преступника.

На «слишком мягкие выводы» следствия написал особое мнение Липранди, но почему-то ни одного факта не привёл, ограничившись общими рассуждениями о том, что, по его мнению, заговор всё-таки был, ибо похоже на то, что был.

Но суд согласился не с выводами следствия, а с особым мнением Липранди, и генерал-аудиториат — тоже.

«Выводы Михаила Васильевича Петрашевского о нарушении форм и обрядов судопроизводства, изложенные им в 'Колоколе», к сожалению, полностью подтверждаются материалами дела, — писал Саша в отчёте. — Им даже не дали изучить документы и не объявили приговор военно-судной комиссии до передачи дела в генерал-аудиториат, что лишило их права на защиту, поскольку они не могли подать апелляции и не знали против чего подавать.

Более того, после объявления приговора (только на эшафоте) им не было предоставлено право просить о помиловании.

Но это даже не самое страшное.

Против петрашевцев планировалась полицейская провокация'.

И Саша изложил историю с эмиссарами Шамиля из царских телохранителей.

«Результаты полицейских провокаций вообще не могут фигурировать в качестве доказательств ни в одном нормальном законодательстве ни одной нормальной страны», — продолжил Саша.

Умолчав о том, что в России 21-го века ещё как фигурируют, примерно сплошь и рядом.

'Этот план, слава Богу не был доведён до конца, — писал Саша, — но само его существование говорит о том, что нормальных доказательств у ведомства Перовского не было. И передача дела в ведомство Орлова ничего не добавила.

Надо признать, что посетители вечеров Петрашевского, не всегда будучи трезвыми, иногда заговаривались. Так что, если толковать расширительно те законы из наших уложений, что к сожалению, там ещё существуют, и наказывают за слова, упрекнуть их есть за что. Но только, если толковать расширительно.

Так титул «Богдыхан», употреблённый титулярным советником Ястржембским по отношению к деду, в переводе с монгольского означает «священный государь» и никак не может быть оскорблением величества. Сравнение же России с Китаем также никак нельзя считать уничижительным, ибо китайская нация обладает древнейшей историей и культурой, что понимала ещё Екатерина Великая.

Главным образом, осуждённым вменялись «преступные» рассуждения о религии и правительстве и недонесение о письме Белинского, которое, как я указал выше, ничего преступного не содержало.

Там не очень хорошо про православную церковь, которая «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма» и наше духовенство, которое «никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом светской власти».

Но посмотрим на диспозиции статей 142 (Богохульство) и 144 (недонесение о богохульстве) части пятой первой книги Свода Военных Постановлений, вмененных осуждённым по делу Петрашевского.

В первой действительно упоминается хула на православную церковь, но в контексте богослужения, таинств и святого писания, а никак не её социально-политической роли. Потому что критика последней может относится только к служителям церкви, а никак ни к ней самой. А духовенство в этих статьях не упоминается вовсе.

О Христе же Белинский высказывается весьма почтительно: «Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения».

Конечно, несколько спорно записывать Христа во французские революционеры, но явно лестно с точки зрения автора.

И ещё: «Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, — тот носит Христа в груди своей и тому незачем ходить пешком в Иерусалим».

Так что вменение чтецу и слушателям письма Белинского статей о богохульстве я считаю не соответствующим букве и духу отечественного законодательства.

Был ещё доклад Толля о вреде религии, сделанный в атеистическом духе, который тоже многие слушали. Однако те или иные философские рассуждения и поношение — не одно и тоже, а по нашим законам наказуема именно хула.

Здесь надо заметить, что сам Михаил Васильевич Петрашевский, будучи опытным юристом, был куда осмотрительнее в словах, чем его посетители.

Это ему и не вменялось. А судили его за намерение организации тайного общества, которое так и не осуществилось, что было установлено следствием, и недонесение о планах Черносвитова о восстании в Сибири и цареубийстве, которые так и не были доказаны, а Черносвитов не осуждён, хотя и оставлен в подозрении.

Поэтому и Петрашевского за недонесение осудить было нельзя из-за недоказанности основания для доноса.

Более того, по-моему, Петрашевский считал Черносвитова провокатором и потому возводил на него напраслину.

Из словесных «преступлений» Петрашевскому можно поставить в вину разве запись, найденную в его бумагах, где он называет Христа «известным демагогом, несколько неудачно кончившим свою карьеру».

Острота, на мой взгляд, весьма легковесная, циничная и не красит автора.