Наталья Суханова – Подкидыш (страница 28)

—  Может быть, там тоже заврики? — шепотом спросила Лиля.

—  Уже бы давно вывелись, — возразил Вова.

Ивасик попробовал подойти к. Завре и вдруг понял, что Не может — словно спотыкается о что-то невидимое. Этого Ива­сик не мог уразуметь. Он так же не понимал, что его не пус­кает, как не понимает непроницаемости прозрачного стекла муха.

Научные работники станции хотели подойти к Завре — и так же уперлись в нечто невидимое.

—  Эге! — сказали они — Да тут, не иначе, силовое поле.

И, очень довольные чем-то, принялись расставлять свои

приборы и смотреть на экраны, на которых ничего, кроме зиг­загов, не было.

Глеб тоже был доволен, он тоже смотрел на эти экраны, слушал непонятные речи ученых, а Ивасику только сказал:

—  Вот тебе и голуби, вот тебе и куб света!

Словно Ивасику было какое-то дело до таких далеких те­перь цирковых фокусов Заври, который в настоящее время лежал почти как мертвый, и к нему даже невозможно было подойти.

Но Ивасик столько ходил вокруг, что нашел место, в кото­рое мог входить, чтобы оказаться возле Заври. И каждый раз теперь находил он такую лазейку, хотя всякий раз она ока­зывалась в другом месте и только он мог в нее пройти.

—  Завря, Завренька,— взывал он к своему неподвижному другу, но ни звука не слышал в ответ.

Зато «заговорили», как выражались сотрудники станции, камни. Или еще по-другому ученые выражались.

—  Ну, что, работают? — спрашивал, входя, кто-нибудь из них.

—  Работают! — отвечал другой.— Вот только для чего и

как, совершенно непонятно. Вообще непонятно всё это!

Глеба такие разговоры сердили: что, спрашивается, непо­нятно? Над Тихой бухтой год назад потерпел аварию инопла­нетный корабль. Прежде чем взорваться, инопланетяне в слоис­той, псевдокаменной упаковке выбросили своего младенца, а заодно системы ограждения и еще чего-нибудь.

Сказать правду, Глебу странно было, что их Завря, кото­рый сосал Ивасиков палец, таскал бабушке Нине тапки, да тапком же иногда и хлопала его Нина, что их безобразный уродец — пришелец из иных миров. Кто бы подумал, что имен­но так произойдет встреча разумов. Если бы не куб света, в котором стайкой вились голуби, Глеб вообще бы никогда, ни- когда... А что никогда? Почему-то великих вещей всегда ждешь не с той стороны. Но он хоть понимал, что тут что-то не так. А Густав Иванович? А папа? А прохожие на улице? Люди, думал философски Глеб, готовы только к такому чуду, которое тут же кто-нибудь авторитетно подтвердит, или же к чуду, которое на каждом шагу будет кричать, что оно чудо.

Слова переполняли Глеба.

—  Мы могли бы так и не узнать, кто Завря! — сказал он Ивасику.

—  Иля ты знаешь, кто ты? — загадочно ответил Ивасик.

—  Я все же сделал великое открытие! — сказал тогда Вове Глеб.

Но Вова был разочарован: что за великое открытие — Зав­ря! Вот мама — другое дело. Но ее никто и не думает откры­вать. Потому что видят и думают: раз видят, то знают. А что они знают? Вот болен Вова, плохо ему — она только возьмет его за руку, и сразу хорошо: без всякого лекарства и компрес­сов. Это чудо или нет? От мамы идет какое-то невидимое сия­ние. Когда улыбнется — это вроде как открыл утром глаза, а всюду солнце. Или, например, сердится. Другие сердятся — неприятно, конечно, но даже сходства никакого нет. Глаза ее становятся такие темные и больные, что Вове совсем нехорошо делается. Единственное, что портит маму,— ее суетливость. Ведь это унижает прекрасную маму. Ей нужно просто быть н не суетиться — и тогда она не может не излучать нежности

и счастья. И почаще останавливать взгляд на Вове, и почаще дотрагиваться до него. А Завря... Конечно, он уже привык к Завре, и он даже сочувствовал Завре, что мама к нему со­всем равнодушна. Но, слава богу, Завря этого не понимал.

Постепенно все как-то успокоились, кроме Ивасика. Ивасик почти не отходил от Заври.

—  А вы знаете, — сказал он однажды ученым.— Завря растет.

—  Может быть, худеет? — не поверили ему. — Как мож­но расти, ничем не питаясь? Это противоречит законам при­роды.

Но законы природы Ивасика не касались. Он был уверен, что не ошибается, что Завря становится больше, а как да что, это уж было дело природы. Раз растет, значит, жив, значит, не нужно терять надежды.

У мамы и папы кончался отпуск. Вова, конечно, уехал с мамой, а Лилю, Ивасика и Глеба ученые со станции взялись отправить домой позже. Бабушка Нина не знала, что ей и де­лать, но, поскольку трое из четырех внуков остались на стан­ции, она осталась с ними. И скоро все сотрудники станции звали ее просто Ниной и слушались почти во всех жизнен­ных спорных вопросах. Она стала на станции снабженцем и поваром. О Завре Нина не беспокоилась.

—  Впадают же в спячку медведи, замерзают лягушки — значит, и твоему Завре пришла пора отдохнуть, — урезонивала она Ивасика.

—  Я знаю, он не умер,— соглашался Ивасик. — Но вдруг я уже состарюсь, а он всё будет спать. А очнется и испу­гается.

— А ты что, так и просидишь возле него всю жизнь?

— Посмотрим.

И Нина удивилась, поняв, что Ивасик теперь кажется го­раздо взрослее Вовы, хотя родились они в один день, Вова всегда быстрее рос и был крепче, да и сейчас сантиметра на четыре и килограмма на три обгонял Ивасика. Но уж очень суров и серьезен был теперь ее самый хрупкий внук.

И даже когда он однажды сказал начальнику группы:

«Завря оживает, — и объяснил: — У него кожа другого цвета становится», даже и тогда Ивасик не радовался, не ликовал, а был серьезен и насторожен.

И настал день, когда Завря действительно очнулся.

—  Завря, Завря! — позвал потихоньку, чтобы не напугать, Ивасик.

Завря посмотрел на него, но не засвистел, не обрадовался, смотрел так же, как на всё остальное вокруг — внимательно, но без всякого чувства.

Ивасик и призванная на помощь Лиля посвистели и по­щелкали, но Завря, внимательно посмотрев на них, опять не откликнулся.

—  Он разучился разговаривать!» — горестно воскликнул Ивасик.

—  Возможно, он еще не пришел в себя,— сказали ему ис­следователи. — Возможно, у него выпадение памяти — это бы­вает после сильных потрясений.

—  Нет, это камни. Это камни разучили его!

—  Разучили, так научим. Чего ты расхлюпился? Роди­тель, называется, — сказала решительно Лиля.

О ЧЕМ РАССКАЗАЛИ КАМНИ

Завря все больше оживал, если можно так выразиться. Он уже много двигался. Он все рассматривал. Он купался в море. Ивасик очень испугался, когда Завря впервые вошел в море. В крайнем случае, сказали Ивасику, поднимут в воздух верто­лет, и Завря никуда не денется. Но Завря даже и не двинулся вглубь. Он бегал, подгребая ручками, по мелководью, так что нос его, три глаза, три горба и хвост были на уровне воды, а сам он весь под водою.

Каждый день теперь Завря купался. Несколько раз отплы­вал он подальше, но ненадолго и неизменно возвращался на берег. Ходил он и вдоль моря по берегу — скорее, уж не ходил, а бегал. Но останавливался, недовольный, если следовали за ним. Одному Ивасику разрешалось сопровождать его, хотя по- прежнему Завря молчал и, похоже, даже не помнил, кто такой Ивасик.

Прошло какое-то время, и Завря заговорил: засвистел-защелкал. Но сколько ни вслушивались Ивасик, Лиля и Глеб — это не были прежние, «человеческие» слова. Вскоре Лиля и Глеб перестали прислушиваться к Заврику. Глеб даже сказал:

—  Завря впал в младенчество, он произносит неосмыслен­ные звуки.

Ивасик оказался терпеливее. Он все вслушивался и вслу­шивался в Заврино «бормотание», а, выслушав, подолгу го­ворил с Заврей по-старому: то голосом, то свистами и щел­каньями. И тогда отрешенный взгляд Заври останавливался на нем, и волны морщин проходили по коже его лица, его шеи и плеч. Но так и не услышал Ивасик в ответ ни одного знакомого слова.

Лиля приносила Завре его рисунки и записки, его посла­ния. Опять волна морщин пробегала по лицу Заври — но нет, Завря явно не узнавал своих творений.

— Эти камни совсем отшибли ему память, — жаловался Ивасик.

Так оно, видно, и было. Но вместе с тем Завря все осматри­вал, до всего дотрагивался и все свистел, шипел и щелкал. Однажды, когда он подошел к Нине и начал быстро и сосредо­точенно дотрагиваться до ее лица, шеи, рук, она не вытерпела и хлопнула его кухонным полотенцем. И — право, чудо! — Завря вдруг засвистел-засмеялся, как прежде. Но сколько по­том ни смешили его, что ему ни показывали, как с ним ни заигрывали — нет, больше он не засмеялся.

Но Ивасик приободрился. Раз уж Завря засмеялся, зна­чит, рано или поздно вспомнит и все остальное, решил он. И опять старательно говорил он с Заврей, и опять слушал, как щелкает и свистит тот.

—  Хлеб! — говорил Ивасик сначала голосом, а потом ши­пением и щелканьем, и показывал хлеб, и даже ел сам и кор­мил Заврю.

—  Ивасик! — говорил он голосом, а потом фырканьем, свистом и щелчком и указывал на себя.

Завря смотрел внимательно, а потом принимался за соб­ственную тарабарщину. А ученые всё записывали: и речи Ивасика, и лепет Заври, и излучение камней, которые «рабо­тали» все активнее.

В часы, когда Завря спал, на станции начинали воспроиз­водить все то, что услышали и записали днем. Глеб, стараясь вникнуть, обязательно присутствовал при этом. Ивасик раза два тоже приходил, но, едва умолкал магнитофон и включа­лись компьютеры и мониторы, Ивасик переставал что-нибудь понимать, по одним экранам бежали зигзаги и молнии, по другим нескончаемые ряды цифр. Зигзаги и молнии еще напо­минали Ивасику что-то светлое и согласное — прошлогоднюю радость, такую прекрасную догадку, что всё в мире от молний. Но Завря был не от молний, и листик распустился на ветке, которая тоже не была молнией и они не понимали с Заврей друг друга, и потому все эти зигзаги и цифры казались Ива- сику бесполезным занятием.