Наталья Соколова – Дунькины радости (страница 4)

Вот только так и не проснулась в Вере Петровне душевная радость. Она постоянно несла на плечах камень призрачного долженствования. Ее не отпускало чувство, будто все вокруг только и делают, что пользуются ею. Вера Петровна сердилась и ворчала, отыгрывалась на муже и дочери за тринадцать лет украденного детства, даже когда семейные хлопоты уже не обременяли и даже доставляли удовольствие.

Вера выросла без похвал и нежностей. Не освоив этого простого искусства, она не умела дарить теплоту ни мужу, ни дочери. Когда Дуня с гордостью протягивала дневник с пятеркой, Вера Петровна лишь кивала: «Ладно, иди есть, ужин стынет». Слова ее падали в тишину, как камешки в глубокий колодец, не вызывая даже легкого отзвука. Вокруг дочери Вера Петровна воздвигла крепость заботы из аккуратно сложенных носочков, дымящихся блинов, шерстяных вязаных свитеров. Стены этой крепости были крепки, как броня, надежны и безупречны. Только она не замечала, как Дуня плачет в подушку. А только и стоило сказать: умница, молодец, моя радость.

Иногда Дуне казалось, что мама ее не любит. Но разве совсем не любящая мать покупала бы ей игрушки, сладости, катала в парке на каруселях, водила в кукольный театр, дарила подарки? Было все, кроме нежности. Почему Вовке-дурачку досталось больше материнской ласки, чем ей? Зачем надо прятать чувства, словно в шкатулку под замок, в конверт под матрас? Ответов маленькая Дуня найти не могла.

Со временем обиды на мать понемногу утихали, съеживались, эмоциональная тишина стала привычной, а потом и сама Дуня, перехватив эстафетную палочку, стала держать сокровенное при себе.

Глава 2. Нинка

Нинка Лопатина стала той отдушиной, в которой так нуждалась Дуня в ненавистной школе. Хорошенькая девчонка с копной рыжих непослушных волос, она оставалась лучшей и единственной Дуниной подругой с первого класса и до последнего дня. Нинка была на год старше одноклассников, выше ростом и сообразительнее, чем другие дети.

Дружба девочек случилась в первую неделю учебы. Дуня не помнила, как они сошлись. Наверное, потому они и потянулись друг к другу, что не интересовали одноклассников, каждая по-своему. Дуня, тихая, хрупкая девочка с тощей темной косичкой, последняя в шеренге на уроке физкультуры, «Дунька-Манька Форточкина». Лишний раз слова не скажет, только глаза опускает. Серьезная слишком. Кому понравится такая компания.

Нинку одноклассники не любили за громкий голос, резкие движения и независимое мнение об окружающей действительности. Порой она становилась откровенно грубой и дерзкой, бесцеремонно отбривала обидчиков: «Жопе слова не давали», «Отвали, моя черешня», «Отвянь, чувак, прикинься ветошью». Девчонки не хотели дружить с Нинкой, мальчишки дразнили Кривой Вешалкой. Действительно, девочка ходила, слегка заваливаясь на один бок, но всегда держала осанку, отчего имела горделивый, заносчивый вид. Это не играло на руку в отношениях с одноклассниками, но вовсе не мешало. Никто, кроме Дуни, не знал о ее «железяках».

До семи лет Нинка не знала проблем. Родители души в дочке не чаяли, холили и лелеяли позднего, долгожданного, вымоленного у Боженьки ребенка. Беда ворвалась неожиданно, налетела, не дав опомниться. У Нинки обнаружился прогрессирующий сколиоз и стал развиваться стремительно, безвозвратно. Родители что только ни делали: и массажи, и гимнастики, и к бабкам-знахаркам возили. Все без толку. Нинку скручивало так, что становилось трудно ходить и дышать. Ребра и позвоночник грозились сдавить легкие, сердце, желудок и расплющить девочку изнутри. Она терпела ежедневную боль, по-детски надеясь на волшебство. Потом Нинка рассказывала об этом Дуне, и та плакала горько, навзрыд, обнимала подругу сильно-сильно, желая забрать хотя бы часть ее боли.

Оставалось одно – операция. С молотка улетело все, кроме небольшой двухкомнатной квартирки. Родители влезли в долги, по крупице, по толике собрали нужные деньги, отвезли дочку в Москву, где позвонки скрепили титановыми стержнями. Нинка любовно называла импланты «мои железяки».

Болезнь отступила, попятилась, как незваный гость, вышла из комнаты, в которой она хозяйничала долгие месяцы, оставив за собой лишь слабый запах лекарств в воздухе и смятую простыню. И в этой комнате, где еще вчера кричала боль, теперь звучала тишина. Нинкина спина не стала прямой и здоровой, но сколиоз замер и больше не возвращался. Первый класс девочка провалялась в больницах и санаториях и пошла в школу на год позже других.

Нинка нисколько не чувствовала себя больной или ущербной и с первых шагов их дружбы истово защищала Дуню от девчоночьих и мальчишеских нападок. Стоило кому-то обозвать или по-другому обидеть подругу, он тут же получал мощный ответный удар кулаком в спину или учебником по голове. Нинка с обидчиками не церемонилась. Все закончилось тем, что их оставили в покое и не донимали, парочка варилась в соку своего неразлучного дуэта, отдавая друг другу детские сердца, и многие годы благодарили судьбу за то, что у Нинки есть Дуня, а у Дуни – Нинка.

В пору старших классов у девчонок существовал свой тайный ритуал. Они бегали ночевать друг к другу, и от этих ночных бдений веяло чем-то древним, обрядовым. При свете маленького ночника, который отбрасывал на потолок причудливую тень, похожую на птицу, они зарывались с головой под одеяло и шептались обо всем на свете. Нинкины переживания всегда плескались через край, и она изливала их в самое Дунино ухо, доверяя то, о чем не говорила при свете дня. Непослушные рыжие Нинкины волосы нещадно щекотали шею, щеку и нос. Дуню это раздражало, она морщилась, водила носом и мотала головой, лишь бы увернуться от рыжих настойчивых прядей, но безуспешно. Нинка заполняла собой все пространство. Вскоре от горячего Нинкиного дыхания под одеялом становилось душно, и под неугомонный шепот Дуня проваливалась в сон. Наутро выяснялось, что она заснула, как всегда, на самом интересном месте. Нинка не обижалась – главное крылось не в конце истории, а в самой возможности быть выслушанной, в этом ночном единстве, которое связывало их крепче любых слов.

Еще Нинка любила врать. Она делала это редко, почти бережно, как раскрывают редкую книгу: не для чтения, а чтобы вдохнуть запах страниц. Выбор слушателей не был случаен – он подчинялся какому-то древнему, почти звериному чутью. Она подходила к человеку, и вдруг понимала: этому можно соврать. Не тому, кто слаб или наивен, а тому, чья душа уже несла в себе едва уловимую трещину, тайную готовность поверить в ложь. Как собака, которая улавливает страх в чужом запахе, Нинка чуяла в людях эту затаенную потребность быть обманутыми. Тогда она начинала заливать, исступленно и виртуозно, и Дуня всегда дивилась, как в голове подруги рождаются такие фантазии.

Нинка лгала не из грубости или корысти. Она вплетала в разговор ниточку вымысла – о дальней поездке, о случайной встрече, о чудесном спасении – и следила, как собеседник ловит эту нить и идет за ней, как на поводке. Нинка не смеялась потом, не хвасталась, просто уходила, оставляя за собой легкий шлейф нереальности, как запах дыма после погасшей спички. Ложь ее служила способом осторожно прикоснуться к чужой душе. Определенной цели у Нинкиного вранья не было.

– А я верить никого не прошу, – Нинка вскидывала вверх густые брови и прищуривалась. – Верить или не верить – это личное дело каждого. На заборе тоже много чего написано, а по правде там дрова.

Дуне Нинка не врала.

Иногда Нинка бедокурила, воровала из любопытства. Брала она сущие мелочи: чупа-чупс в яркой бумажке, леденец, шоколадка, спрятанная в кармане джинсов, – не вещи, а поводы для тайны. Нинка прижимала добычу к бедру, чувствуя под тканью запретный предмет, и шла к выходу, будто прогуливалась между полками.

Сердце в это мгновение билось так громко, что, казалось, вот-вот вырвется сквозь горло и предаст ее. В ушах шумела кровь – сейчас, сейчас схватят. Но лицо оставалось спокойным, как поверхность пруда в безветренную погоду. Обычная девочка, зашедшая за хлебом, а не воришка с леденцом в кармане.

Нинку пьянил этот контраст: внутри – буря, снаружи – штиль. Она не хотела сладости. Она хотела почувствовать, как тонка грань между порядком и хаосом, между «можно» и «нельзя» – и как легко, одним движением пальцев, переступить эту черту, оставшись при этом незамеченной, целой. Каждый раз, выходя из магазина под звон колокольчика над дверью, она уносила с собой не конфету, а дрожащее, сладкое знание: она смогла. И никто не узнал.

– Ниночка, ну зачем ты это делаешь, не надо, – Дуня чуть не плакала.

– Ладно, Дуняша, – обнимала подругу Нинка. – Все же хорошо закончилось.

И всегда божилась, что это в последний раз.

Нинкиных родителей часто вызывали в школу.

– Доченька, что на этот раз? – спросила мама. Нинка тогда училась в седьмом классе.

– Да вообще ничего такого! – возмутилась Нинка. – У Светки Петровой деньги пропали, сто рублей. Она Игоря Матюхина обвинила, типа он взял. И классной нажаловалась. Классная заставила его при всех карманы выворачивать. А Игорь не мог, ни за что не мог взять!

– А ты что?

– Я подошла и вытряхнула все шмотки из ее рюкзака, и сто рублей эти выпали. Видно, завалились куда-то, а она не нашла.