Наталья Шпетная – Пепел между страницами. Повесть об Эрихе Марии Ремарке (страница 5)

– Америка приняла вас?

– Америка принимает талантливых иностранцев так же, как дорогой отель принимает постояльцев: с улыбкой, если карточка действительна. Но я не жалуюсь. Там можно было жить. Писать. Зарабатывать. Быть вдали от людей, которые любили смерть с музыкальным сопровождением.

– И Голливуд?

Ремарк усмехнулся.

– Голливуд – это место, где трагедии сначала предлагают улучшить третий акт. Там я видел беженцев, которые вчера спорили с министрами, а сегодня ждали звонка агента. Видел великих актёров, плохих писателей, хороших жуликов и женщин, способных войти в ресторан так, будто мир создан для освещения их плеч.

– Марлен Дитрих?

Имя прозвучало осторожно, но всё равно изменило воздух.

Ремарк положил сигарету в пепельницу.

– Марлен умела входить не только в ресторан. Она входила в жизнь человека с таким видом, будто уже знала расположение мебели.

– Вы познакомились в тридцатые?

– Да. В Венеции. Потом Париж, Америка, письма, ссоры, возвращения, исчезновения. С Марлен нельзя было иметь роман в обычном смысле. Это было скорее международное сообщение с перебоями, роскошными задержками и опасностью крушения.

Он улыбнулся – теперь почти тепло.

– Она была умна. Опасно умна. И щедра, когда хотела. Многие видели только её ноги, что, конечно, говорит скорее об их росте души, чем о ней. Она помогала эмигрантам, ненавидела нацистов, выступала перед солдатами союзников. У неё был голос, в котором кабаре пережило катастрофу и не попросило прощения.

– Она повлияла на ваши книги?

– На писателя влияет всё, особенно то, о чём он потом врёт. В «Триумфальной арке» есть Париж эмигрантов, ожидание войны, любовь без гарантий. Есть женщина, в которой многие искали Марлен. Пусть ищут. Читатели любят ключи, потому что боятся дверей.

Рике всё-таки сделал пометку.

– А «Три товарища»?

– До Марлен. Там другая Германия. Конец двадцатых. Робби, Отто, Готтфрид. Автомобильная мастерская. Дружба людей, которые выжили, но не вполне вернулись. Любовь, болезнь, бедность, политическое насилие. В этой книге много Веймара – его ночей, его бензина, его музыки, его трещин.

– Вас часто обвиняли в сентиментальности.

– Разумеется. Если в книге есть любовь, критик, не умеющий любить, называет это сентиментальностью. Если есть смерть, критик, не умеющий умирать, называет это мелодрамой. Работа у них тяжёлая, не будем завидовать.

– Но ваши книги читают миллионы.

– Миллионы тоже могут ошибаться. Но иногда они узнают правду быстрее профессоров.

Он снова взял письмо Эльфриды.

– Здесь есть странное место.

– Какое?

– Она упоминает человека по имени Франц Вемайер. Судебный служащий. Вероятно, отец той женщины, которая передала вам конверт. Пишет, что он «смотрел не как они». Что это значит?

– Может быть, он помог вынести письмо.

– Может быть. Или хотел, чтобы через двадцать пять лет его дочь решила, будто помог. После войны многие обнаружили в себе запоздалое благородство. Оно удобно: не требует риска.

– Но письмо всё-таки сохранилось.

– Да.

Ремарк бережно сложил листы.

– Завтра вы поедете в Оснабрюк.

Рике поднял глаза.

– Я?

– Вы. Я стар для немецких вокзалов и слишком знаменит для незаметных вопросов. Найдите эту Вемайер. Узнайте, кем был её отец. Где он служил. Как письмо попало к нему. И почему она решила отдать его именно сейчас.

– А интервью?

– Оно уже началось. Просто вы ещё не знаете, о чём оно.

– Вы хотите, чтобы я вернулся?

– Непременно. Иначе у этой истории будет плохая композиция.

Рике вдруг почувствовал раздражение. Не сильное, но всё же ощутимое. Весь день он благоговел перед Ремарком, стеснялся каждого слова, боялся задеть. Теперь перед ним сидел не памятник литературе, а человек, который распоряжался им с изящной бесцеремонностью богатого изгнанника.

– Господин Ремарк, – сказал он, – я журналист, а не частный сыщик.

– Журналист – это частный сыщик, которому платят хуже и мешают чаще.

– У меня редакционное задание.

– Получите лучшее.

– Почему вы сами не напишете в Оснабрюк?

– Потому что письма в Германию имеют дурную привычку становиться официальными.

– Сейчас не сорок третий год.

– Для вас – нет.

Рике хотел возразить, но не нашёл слов. В этой короткой фразе было не упрямство старика, а опыт человека, для которого календарь давно перестал быть доказательством безопасности.

– Что именно мне искать?

Ремарк взял чистый лист и написал несколько строк. Почерк у него был быстрый, уверенный, с резкими углами.

– Адрес женщины. Имя её отца. Место, где он мог работать. И ещё…

Он помедлил.

– Узнайте, сохранился ли дом, где жила Эльфрида. Или хотя бы улица.

– Вы ведь могли бы спросить это у кого-нибудь раньше.

– Мог. Но человек часто откладывает простые вопросы, потому что боится сложных ответов.

Он протянул лист Рике.

– Расходы я оплачу.

– Не нужно.

– Не изображайте независимость. Она дорого стоит. Я богат не настолько, чтобы покупать людей, но достаточно, чтобы оплачивать билеты.

Рике взял лист.

– Если письмо подлинное, что вы будете делать?

Ремарк посмотрел на конверт.

– Не знаю. Может быть, сожгу.

– Сожжёте?