Наталья Шпетная – Пепел между страницами. Повесть об Эрихе Марии Ремарке (страница 6)

– У вас испуганный вид библиотекаря. Не бойтесь. Я слишком хорошо знаю цену огню. Но иногда бумага принадлежит не архиву, а боли.

– А если это важно для истории?

– История и так получила от моей семьи достаточно.

Рике молчал.

– Впрочем, – добавил Ремарк, – я редко делаю то, что говорю в первый вечер. Это один из немногих признаков мудрости, которых мне удалось достичь.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

У двери Рике задержался.

– Господин Ремарк.

– Да?

– Вы правда считаете, что литература ничего не спасает?

Ремарк стоял у стола, в полутьме, рядом с письмом сестры и фотографией детей, на которой ещё никто не знал, что будет двадцатый век.

– Нет, – сказал он после паузы. – Я считаю, что она спасает не тех и не вовремя. Но другого у нас нет.

4

В гостинице в Локарно Рике не спал.

Номер был чистый, узкий, с видом на тёмную улицу. В шкафу пахло лавандой и старым деревом. На тумбочке стоял телефон, похожий на чёрного молчаливого жука. За стеной кто-то кашлял. Внизу поздний портье листал газету.

Рике лежал, не раздеваясь, и смотрел в потолок.

Он думал о письме. О женщине, которая написала брату перед смертью: «Я просто устала бояться». О человеке, который спустя четверть века прочёл эти слова и пошутил о журналистах, потому что иначе, вероятно, пришлось бы кричать.

Он думал о собственном отце.

Отец редко говорил о войне. В семье знали, что он служил в железнодорожных частях, что был на Востоке, что вернулся в 1946-м худой, с больными лёгкими и привычкой чинить всё, что попадало под руку: стулья, замки, велосипеды, детские игрушки, собственное молчание. Когда Карл-Хайнцу было четырнадцать, он нашёл в ящике отцовского стола фотографию: молодые солдаты у вагона, смеются, один держит бутылку. На обороте – дата: 1942.

– Кто это? – спросил он тогда.

Отец забрал фотографию.

– Люди.

– Они живы?

– Некоторые.

– А остальные?

Отец посмотрел на него так, что мальчик понял: вопрос был задан не туда, не тем голосом и не в том возрасте.

Теперь Рике ехал к другому прошлому, чужому, но почему-то чувствовал, что оно неизбежно заденет его собственное. В Германии шестидесятых прошлое лежало под половицами каждой квартиры. Иногда оно скрипело ночью. Иногда его доставали на суде. Иногда – в письме без адреса.

Утром он позвонил в редакцию.

Начальник отдела культуры, доктор Бреннер, выслушал его с раздражением человека, которого оторвали от кофе ради реальности.

– Рике, вы в Швейцарии для интервью, а не для семейной хроники.

– Это связано с интервью.

– Всё на свете связано с интервью, если журналист не хочет возвращаться к сроку.

– Ремарк просит проверить происхождение письма.

– Ремарк просит?

Тон Бреннера изменился. Имя знаменитого писателя действовало на редакторов лучше любых аргументов.

– Да.

– Он даст запись?

– Возможно.

– «Возможно» – слово для поэтов. Мне нужен эфир.

– Если я не поеду, он может отказаться.

На другом конце провода послышалось сопение. Бреннер курил сигару и, по слухам, презирал всех писателей, кроме тех, кто уже умер и не мог сорвать график.

– Ладно. Два дня. Больше не дам. И, Рике…

– Да?

– Без глупостей. Нам не нужен скандал с частными документами.

– Понимаю.

– Не понимаете. Вы молоды. Молодые люди думают, что правда – это ключ. Иногда это граната.

Рике повесил трубку и долго смотрел на аппарат.

Потом собрал вещи.

Поезд на север шёл через Швейцарию, потом Германию. В окне менялись озёра, тоннели, аккуратные станции, поля, промышленные окраины. Чем ближе он подъезжал к родине, тем сильнее чувствовал странную перемену: пейзаж становился знакомым, но доверия не вызывал.

В вагоне-ресторане напротив него сидел толстый коммерсант с усиками и ел сосиску с таким видом, будто совершал патриотический обряд. Он заметил книгу на столе Рике – старое карманное издание «Im Westen nichts Neues».

– Ремарк? – сказал коммерсант.

– Да.

– В школе читали. Мрачный тип.

– Кто? Ремарк?

– Ну. Всё у него смерть, война, эмигранты. Немецкая литература должна быть… – Коммерсант поискал слово вилкой. – Покрепче.

– Крепче смерти?

Тот посмотрел недовольно.

– Молодой человек, я не это имел в виду. Просто надо же когда-нибудь перестать копаться.

Рике закрыл книгу.

– Где?

– Что где?

– Где перестать копаться? Если вы укажете точное место, страна будет благодарна.

Коммерсант фыркнул и занялся сосиской. Разговор умер без почестей.

Вечером следующего дня Рике прибыл в Оснабрюк.

Город встретил его дождём. Не сильным, но упорным, канцелярским. Такой дождь не падал, а оформлял присутствие влаги документально и без надежды на обжалование.