Наталья Шнейдер – Хозяйка пряничной лавки (страница 8)

А в нише под подоконником с просветом на улицу – местном аналоге холодильника – обнаружилась вчерашняя теткина стряпня. Поверх вчерашних щей застыл слой жира в палец. Пирог с мокрым дном.

От таких харчей постоялец точно сбежит.

Ничего.

Я огляделась, засучивая рукава. Сейчас домою котел, натаскаю воды в уже чистые бочки. Подкину дров в печь постояльцу – хорошо, что топка выходила в коридор, чтобы не беспокоить господ в комнатах. И можно будет готовить. Что-то простое и сытное для нас с теткой. И для постояльца. Что-то такое, что нам по карману – кормить его икрой и крабами мы не потянем – но и достаточно приличное, чтобы он не сбежал.

Надо спросить у тетки, сколько он платит. Цену дров и еды. И посчитать, стоит ли овчинка выделки. Но это потом. Пока завтрак.

Внутри начал разгораться профессиональный азарт. Моя территория. Моя кухня. И никто не помешает мне развернуться.

Постоялец, легок на помине, явился, когда я чистила картошку для пресных пирожков, которые собиралась подать днем к щам. Если я не найду мяса, щи будут постные и пирожки окажутся в самый раз, а если найду – сварю здоровый котел бульона на несколько дней, чтобы хватило и на рассольник, и на борщ, и на гороховый суп.

Овсянка уже томилась в печи, а по кухне плыл тонкий фруктовый аромат: я залила кипятком сухофрукты, чтобы сдобрить ими овсянку. Получившийся взвар вполне сойдет за чай для меня.

Постоялец разглядывал мою кухню с таким видом, будто обнаружил вместо нее общественный туалет. Я даже огляделась – не осталось ли где грязи. Нет, все в порядке. Перед тем, как начать готовить, я протерла и столы, и пол и смахнула пыль с рядов ступок и кастрюль. Тазы, конечно, надо будет почистить, и ведро с картофельными очистками кухню не украшает – но, в конце концов, идет рабочий процесс. Дочищу и все уберу.

Справедливости ради, сам постоялец в шелковом халате поверх белоснежной рубашки и шелкового же с вышивкой жилета выглядел здесь так же чужеродно, как я в своем вчерашнем ватном халате – на званом ужине у английской королевы.

– Я вчера говорил госпоже Григорьевой, однако она, видимо, забыла. Впредь я ожидаю, что к этому времени самовар будет стоять у двери моей комнаты. Нагретый самовар, – уточнил он таким тоном, будто я была не способна сама до этого додуматься. – И я жду завтрак.

«К этому времени» – это ко скольки, интересно? Я не помнила часов ни в моей, ни в теткиной комнате.

А госпожа Григорьева – теперь я знаю фамилию тетки – спит, умотавшись, потому что вчера таскала по лестнице воду, чтобы некоторые с задранным носом получили свою горячую воду перед сном.

– Будьте добры, сообщите мне, к какому именно часу вы хотите иметь горячий завтрак, – попросила я. – Я запомню.

Он извлек из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.

– Сейчас половина седьмого. Запомните, будьте любезны.

Почему-то мне остро захотелось выплеснуть воду из-под картошки на его шелковый халат. Но вместо этого пришлось лишь сдержанно сообщить:

– Самовар готов. Погодите минуту.

Я подхватила пару полотенец, чтобы не обжечься, но постоялец выдернул их у меня из рук. Двинул плечом, оттеснив, и, подхватив самовар, понес его так, будто эта исходящая жаром дура вообще ничего не весила.

И вот вроде помог – в медный самовар влезало ведро воды, и тащить его, да еще и горячий, мне было бы тяжело. Но сделал он это так, что я снова почувствовала себя униженной. Не как женщине помог, а как у нерасторопного слуги отобрал нужное, чтобы не путался под ногами.

Я фыркнула, мотнула головой, отгоняя наваждение. Просто я привыкла все делать сама, а он, видимо, привык ни с кем не считаться. Я ему не нравлюсь, он мне тоже, но, поскольку детей нам вместе не делать…

При этой мысли я опомнилась. Трижды плюнула через плечо и постучала по деревянной ложке.

Завтрак. Нужен завтрак, и быстро, похоже, низкий от голода уровень сахара плохо влияет на мозги, что мне достались. Что я там планировала…

– Ох, запахи-то какие! – воскликнула тетка, заходя на кухню. И тут же сменила тон на уже привычный визгливо-недовольный. – Ты чего наделала, бестолковая! Что это на бочке навертела? Зачем простыню испортила!

– Оставь в покое простыню, – попросила я, шинкуя лук.

Нож стучал по доске, и этот ритмичный негромкий звук успокаивал. Меня, но не тетку.

– А переставила все зачем? Все должно быть на своих местах! Я тут полжизни…

Я положила нож, повернулась к ней и посмотрела ей прямо в глаза. Сказала не зло, но очень твердо:

– Тетушка Анисья. На кухне должен быть один хозяин. И с сегодняшнего дня это буду я.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но я подняла руку, останавливая ее.

– Огонь очень чувствует настроение и усиливает его, передавая еде. Когда человек готовит, он должен быть спокоен и думать о хорошем. Тогда и еда получается вкусной и на пользу идет. А если повара дергать, ругать и под руку говорить, пища выйдет горькой, злой. От нее только живот болеть будет. Хочешь, чтобы постоялец наш отравился злой кашей?

– Отродясь ничего подобного не слышала, – не сдалась тетка. – Да на этой кухне повар с кухаркой вечно собачились, бывало, и волосья друг другу выдирали. И ничего, батюшка твой ел да нахваливал!

– Так, может, потому у него и рука была тяжелая, что еду, приготовленную с тяжелыми мыслями, ел? – улыбнулась я.

Тетка поджала губы.

– Что ты мелешь, язык без костей!

– Возьми вон каши из печи да позавтракай, – сменила я тему, бросая на разогретую с маслом сковородку лук.

Главное – не передержать его, чтобы карамелизовался, но не успел подгореть. Жаль, помидоров нет. И сыра. К слову…

– А потом скажи мне, где взять денег. Надо на рынок сходить. Молока купить, сметаны, сыра.

– Раскомандовалась! – снова взвилась тетка. – Денег я тебе не дам, отродясь ты не умела с ними обращаться, вечно транжирила. Ишь чего надумала: сыр покупать! И отойди от печи, все испортишь! Готовить ты тоже отродясь не умела, все слуги за тебя делали.

Я вылила на сковородку яйца и засунула ее на под печи. Снова обернулась к тетке.

– Та Даша, которая отродясь ничего не умела, утопилась в проруби, – сказала я, и каждое слово словно падало на пол булыжником. – Ее больше нет.

Тетка разинула рот. Осенила себя священным знамением.

– Что ты несешь!

– Что слышала, тетушка. Той балованной купеческой дочки больше нет. Есть я – та, кого муж выставил из дома за грехи отца. И я умею и готовить, и считать деньги.

– Да откуда бы… – начала она и смолкла под моим взглядом.

– Ты вчера готова была подложить меня под постояльца за вязанку дров. Я не злопамятная, но память у меня хорошая. Ты боишься нищеты и голода. Значит, не мешай мне сделать так, чтобы постоялец был всем доволен, а у нас всегда были дрова и еда на столе. Или справляйся одна. Как знаешь. Я – выкручусь.

Выкручусь, чего бы это мне ни стоило.

В наступившем тяжелом молчании я вынула из печи шкворчащую яичницу. Белок посолить, желток поперчить. Гренки – легкие, поджаристые, хоть и ржаные, уже готовы. Чай он заварит сам.

– Дашенька, да что ж на тебя нашло, – залебезила тетка.

Я не стала отвечать – все, что хотела, я уже сказала. Составила завтрак на поднос и понесла постояльцу. Тот принял его с сухим «спасибо», не молча, и то хорошо. Когда я вернулась в кухню, тетка жевала вчерашний холодный пирог.

– Говорю, транжира ты. Еда осталась, а ты новую готовишь. И денег я тебе не дам. Ты кулёма, кошель срежет кто, а денег у нас и так нет. Схожу сама с тобой на рынок.

Наверное, надо было дожать, но, с другой стороны, я действительно ничего тут не знала. Даже не знала, где рынок, не говоря уж о ценах. Может, и хорошо, что поначалу со мной будет сопровождающая. А там поглядим.

Зимняя одежда у меня оказалась шикарной. Полушубок из чернобурки мехом внутрь, крытый красным бархатом. Вдоль манжет, застежки и по низу – вышивка золотым шитьем. Алый с набивными цветами платок. На фоне этого великолепия моя и без того бледная кожа стала выглядеть белой как снег, и лицо совсем потерялось, хотя, может, это и к лучшему.

Тетка зашла, когда я в очередной раз перерывала сундук.

– Чего возишься?

– Варежки ищу.

Варежек нигде не было. Куда же они могли запропаститься?

– Нету варежек. Батюшка тебе как барыне муфточку справил, на лисе. Ты велела ее продать, чтобы было на что жить первое время. Я и продала.

Значит, надо найти какую-нибудь шерсть и связать себе варежки. Зимой без них никак.

Тетка оглядела меня с ног до головы.

– И полушубок этот хорошо бы продать. Да купить тулупчик простой, вон хоть на зайце. Тоже греет, а на вырученные деньги жить можно.

– Давай до кучи и валенки продадим, по улицам можно и в лаптях ходить, главное, онучи потолще намотать, – фыркнула я.

Украдкой погладила бархат. Продам, конечно, если припрет, но пока поношу. Никогда у меня не было такой красивой вещи. Хотя тяжела, конечно, красота. Мех был выделан по старинке – кожа толстая, гнется плохо. Зато тепло.

Тетка посмотрела на меня с внезапным интересом.

– А что, можно и продать. Лапти-то пятачок пучок на базаре продают, а за валенки почти новые да кожей подшитые можно и полтора отруба выторговать. На неделю еды купить, и еще останется.