Наталья Шнейдер – Хозяйка пряничной лавки (страница 10)

– Ничего, – буркнула я.

Ничего.

Апокалипсис – ничего по сравнению с этим моим открытием.

На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.

Ну вот, еще и белки мерещатся.

Но этот снежок отрезвил меня.

Апокалипсис – это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.

В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.

А потому нечего паниковать.

Я встряхнулась. В сознание пробилось:

– Шевели ногами, кулёма, пока доплетешься, раскупят все!

Пришлось шевелить.

Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.

Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.

Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.

Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.

– Нос не вороти, барыня нашлась, – проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.

А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…

– Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, – заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. – Пару фунтов в ясли плеснешь – и солому есть станет. Хотя… – Он оглядел мой полушубок. – Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.

– Что за варево такое? – буркнула тетка.

Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.

– Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.

Я помедлила – взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше – но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.

Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.

У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.

– Не мешай, без сопливых разберусь.

Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.

У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка – так называлась здесь местная монета – была последней. Неужели наши дела настолько плохи?

Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама – я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.

Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова – вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.

Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.

– Держи, держи вора! – донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.

– Ищи ветра в поле, – фыркнула тетка. – А мужик – дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.

Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.

– Красную даму ищи! Угадай – полтина твоя! Подходи, не робей!

– Пойдем, – сказала я тетке. – Жулье – оно и есть жулье.

Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.

– Погоди.

Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.

– Угадал, глазастый!

– А ты говоришь, жулье! – сказала тетка.

Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.

– Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.

Развод старый как мир – либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.

– Или я одна домой пойду.

– Ключи-то у меня.

Все же она двинулась за мной, ворча:

– Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.

Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание – золото.

Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.

Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины – те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие – в добротных – шли неспешно и с достоинством.

Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все – и я не стала, хоть тетка и фыркнула.

Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.

– Зайдем. Постояльцу сдобы купим.

Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.

– Вот этих полдюжины.

– Да ты никак кутить собралась, Анисья? – улыбнулся булочник.

– Постояльцу. Не абы кто – дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит – так внутри все смерзается.

А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.

Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.

– Ладно уж, сластена, – проворчала тетка. Обернулась к булочнику. – Положи вон тот, ржаной, с птицей.

Я благодарно улыбнулась ей.

Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.

– Где же он… тут же был…

Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.