Наталья Шим – Отдел Несовпадений (страница 2)

Скажу очевидное, но всё же: клиентские случаи там не про выгорание, отсутствие мотивации или поиск смысла жизни. И по МКБ там обычно тоже ничего не поставить – разве что с большой натяжкой, после чего любой уважающий себя психиатр поморщится и скажет: «Нет, не то».

Как называется это место?

В своём кругу мы зовём его почти ласково – Отдел Несовпадений.

Такое у нас неофициальное, внутреннее имя. Оно отражает нашу суть: мы работаем с людьми, чья реальность перестала совпадать с общепринятой. Не сломалось мировоззрение, нет – съехала сама картина мира.

Официальное же название куда длиннее, формальнее и никого, по правде говоря, не интересует: Департамент атипичных психических состояний. Сокращённо – ДАПС.

Мы появились примерно пятнадцать лет назад как независимое ответвление от МВД – департамент, который занимается случаями без криминала, но со странностями, нарушениями восприятия, провалами памяти и следами воздействия на психику, которые невозможно объяснить обычными методами.

Именно там я и работаю психологом.

Нас так мало, что многие психологи и врачи думают, будто мы миф.

Даже некоторые коллеги из органов или Минздрава считают нас чем-то средним между шаманами и врачами-самоучками.

А родственники моих клиентов обычно задают два вопроса:

«А вы точно психолог?»

«Вы будете спрашивать, слышал ли он голоса?»

Я всегда отвечаю одинаково:

– Да, я точно психолог.

– Нет, это спрашивает психиатр. Я же спрашиваю нечто… другое.

Что именно – обычно выясняется уже во время работы. «Что, по-вашему, здесь должно было быть на самом деле?» или «Уверены ли вы, что это – единственно возможная реальность?».

Уже прошло несколько лет, как я не веду общую практику.

Прошло то время, когда я принимала в уютном офисе с мягкими креслами и фикусом в углу.

Мои нынешние клиенты вообще к креслам и кушеткам зачастую относятся настороженно – то забиваются в угол, то сидят слишком прямо, то как будто боятся, что я привяжу их ремнями.

Поэтому я предпочитаю самые обычные, немного безликие комнаты: светлые стены, стол, два стула, окно – обязательно закрытое. Пустота здесь – не враг, а инструмент: в ней отчётливее видны контуры чужих страхов, с которыми я работаю.

ДАПС – не про мистику. Тем более не про паранормальные явления.

Если вы пришли сюда с надеждой, что я охочусь за привидениями, буду проводить обряд экзорцизма и изгонять из вас демона или дух покойной бабушки – разочарую.

Привидения, возможно, и существуют, но если и так, то они хорошо умеют не попадаться в моё поле зрения.

Моя работа – не про «верю/не верю». Моя работа – фиксировать нестыковки. А они, как правило, материальнее любой мистики.

Сфера моей работы – когнитивные аномалии.

Проще говоря, когда человек начинает помнить то, чего не было. Чувствовать то, чего никто вокруг не чувствует. Бояться там, где другие испытывают скуку. Или рассказывать о том, что слишком логично – настолько, что становится подозрительно. Как слишком детализированная, отрепетированная история.

Всё, что не укладывается ни в психологию, ни в психиатрию, ни в неврологию, – рано или поздно падает ко мне и моим коллегам. Мы – последняя инстанция перед областью, которую другие вежливо называют «неизученным», а невежливо – «ерундой».

У меня нет привычки много говорить о себе.

Но раз уж мы знакомимся – пусть будет кратко.

Мне тридцать два. Я не замужем. Живу одна, но с моим графиком дома я только ужинаю и ночую. Мой телефон выключается уже в пять, если его не зарядить – мне кажется, это вполне в духе моей работы.

А ещё я с детства не люблю открытые двери. И никогда не использую ночник.

Травмы?

Если спросить меня – то не проработанных нет. Если спросить моего психолога – думаю, она нашла бы, что рассказать, даже с учётом моей многолетней терапии.

Лично я работаю с теми, чьи травмы выглядят атипично. Так, что и к обычному психологу не пойдёшь, и психиатр за дело не возьмётся – не их профиль.

Такие травмы – не как незаживающая рана, они – как чужой след. След того, кто прошёл через психику, не спросив разрешения, и оставил отпечаток не воспоминания, а нарушения самой логики воспоминания.

Иногда – очень старый. Иногда – совсем свежий.

В тот день, когда Илью нашли, я как раз успела допить уже остывший кофе и дописать протоколы проведённых сегодня сессий. Горьковатый осадок на языке идеально сочетался с послевкусием от чужих историй – металлическим привкусом неразрешённого. Осталось только написать короткую записку психиатру о клиенте, которого я к нему направляю.

Я почти закончила её, когда мне позвонили.

– Аля, привет! У нас новый кейс. Ребята из МВД передают нестандартный случай, заниматься нужно будет тебе.

– Привет, Дима! Насколько нестандартный? – уточнила я, автоматически взяв новую папку и приготовившись записывать.

– Да почти как всегда. Психиатры из Ганнушкина отказались, так что переходит нам.

Это обычно означает только одно: будет жутко интересно. Или же просто жутко. Всё как я люблю.

Откладывая записку, я спросила:

– Когда он к нам придет?

– Да его уже привезли. Ждет тебя в двести пятом.

– Спасибо! Иду.

Я положила телефон, взяла пустой бланк протокола, ручку и пошла на встречу с новым клиентом.

С его историей.

И с тем, что придёт вместе с ней.

Что-то всегда приходит. След. Несовпадение. Вопрос без ответа.

Самые интересные истории читаются не в книгах, а рассказываются живыми людьми.

За это я и любила свою работу.

Глава 2. Показалось

Кабинет «205», где меня ждал клиент, использовался у нас для редких, особенных случаев. Мы его называли просто – допросная. А как ещё назвать помещение, где минимум мебели, максимум камер, а на входе стоят дежурные? Он существовал в странном промежутке между психологическим центром и следственным изолятором, где безопасность важнее комфорта.

Лампы дневного света создавали стерильную, плоскую атмосферу, как в больнице. Они выхватывали из полумрака коридора резкие квадраты немногочисленной мебели и стирали тени, делая всё двухмерным и безжалостно чётким.

Я поёжилась. Не люблю это место.

– Сань, в каком состоянии его привели? Буйный или в целом спокоен? – спросила я, обернувшись к дежурному у двери.

– Да вроде нормальный был, – пожал плечами тот. – Он ведь к нам от медиков приехал. По их части всё хорошо: все показатели нормальные, следов веществ нет. Никаких травм. Сознание ясное. Ведёт себя тихо, как мышь.

– А почему тогда вы его сюда привели? Почему не в обычный кабинет?

Оперативник почесал затылок.

– Потому что руководство посчитало его… как бы это сказать… Ну типа «не до конца стабильным». Он то помнит, то не помнит. Говорит странно. Отвечает странно. Иногда дёргается. В общем, сама увидишь.

– Понятно. А где психиатр? – спросила я.

– Уже уехал. Олег Дмитриевич сказал, ты без него обойдёшься. – Он зевнул. – Да ты не боись. Если шуметь будет, я тут.

– Ага.

«Эх, Саня, – подумала я, поворачиваясь к двери. – Так давно работаешь, а всё никак не поймёшь: больше бояться нужно не буйных, а слишком тихих. У первых эмоция предсказуемо выплёскивается наружу. У вторых – она копится внутри, и ты никогда не знаешь, когда достигнет критической отметки и вырвется наружу».