Наталья Шим – Отдел Несовпадений (страница 4)

– Не подразумевалось. – Кивнула я в ответ, заполняя бумаги.

Парень облегчённо кивнул и отвернулся. Я украдкой вздохнула.

Понимаю, почему врачи передали дело нам. Пока всё было очень чисто. Слишком чисто для амнезии любого типа. Классическая амнезия – это обломки, туман. Здесь же была идеально вырезанная пустота. Аккуратная, ровная, как будто работал не случай или травма, а очень острый и точный скальпель.

– Илья, а ты один в семье? – задала я с виду лёгкий вопрос для дополнительной проверки.

Он повернулся ко мне, на лице отразилось замешательство. Видимо, Илья не ожидал резкой смены темы.

– Нет. Нас пятеро. Мама, папа, Маша – старшая сестра, и… – вдруг он запнулся. Рот был открыт, губы шевелились, но звука не было. Я вернулась к заполнению формы, расслабленно кивнула головой, мол «всё хорошо, не волнуйся, продолжай». Парень попытался снова – Маша, я и… Нас точно было трое. Был ещё младший. Но я… Я его не помню.

Ещё одна нестыковка.

Что тут сказать? Ни один тип амнезии так себя не ведёт. Память не стирается выборочно на членах семьи – всех помню, а кого-то конкретного не помню, – это слишком базовый слой памяти. Мог ли его «младший» просто стереться? Нет.

У Ильи стёрто именно то, что у обычных пациентов довольно часто сохраняется даже после тяжёлых травм.

Это было интересно.

И очень нехорошо. Это пахло вмешательством. Не болезнью, а именно вмешательством.

– Илья, – сказала я аккуратно, – ты знаешь, где мы сейчас?

Он медленно оглядел комнату, будто в первый раз. Но взгляд его был не изучающим, а сравнивающим. Он сверял реальность с какой-то внутренней картинкой.

– На обычную клинику не похоже. На психушку, вроде, тоже. Какое-то специальное место для странных, но неопасных? Место, на самом деле, как будто знакомое. Только здесь… здесь неправильно пахнет, – сказал он неожиданно.

Я подняла брови.

– Неправильно пахнет?

– Да. Как будто раньше тут пахло по-другому. У вас… здесь… – он морщится, перебирая слова. – Раньше была другая краска на стенах.

Я почувствовала знакомый холодок. Тот самый, который бежит не по коже, а где-то глубже, рядом с позвоночником. Холодок профессионального интереса, смешанного с первобытной настороженностью.

Это не бред.

Не галлюцинация.

Не ложная память.

Это – перцептивное несоответствие.

Когда человек реагирует не на то, что есть, а на то, что должно быть в его внутреннем опыте.

Обычно это бывает у тех, кто пережил сильную когнитивную перегрузку – или, как бывает в нашей работе, чья память была недавно «перезаписана». Словно два слайда наложились друг на друга, и человек видит оба одновременно.

– Почему ты так решил? – спросила я максимально ровно.

Илья как будто меня не расслышал и продолжил говорить тихо, себе под нос, будто рассуждая:

– И стены были другие. Они были серые. Не белые. Другие… И стол стоял не так. И свет… свет бил в глаза.

Я посмотрела на идеально свежие белые покрытия, без единого намёка на серость, и сделала пометку в блокноте:

«Проверить историю помещения». И добавила про себя: «И пробить Илью по базе. На всякий случай».

Когда я вышла из комнаты, дежурный ждал меня у стены.

– Ну что? – спросил он. – Психиатры зря отказались?

– Нет, – сказала я. – Не зря. Они были правы. Это наш клиент.

– Так что с ним? – не унимался Саня. – Крыша поехала?

Я посмотрела на дверь, за которой сидел Илья, и невольно разозлилась на дежурного. Я действительно не любила, когда кто-то так пренебрежительно отзывался о проблемах с психикой другого. Вот почему, когда ногу сломал – так это беда, а как проблемы ментальные – так это дурачок, что с него теперь взять. Как будто сломать можно только то, что видно на рентгене.

– Если бы «поехала», – вздохнув, довольно резко сказала я, – то всё было бы гораздо проще. Нашли бы таблетку, выписали рецепт, успокоили родных. Подержали бы в клинике. Работа сделана.

Мужчина нахмурился.

– А что тогда?

Я щёлкнула ручкой и начала складывать заполненные листы в папку.

– Как обычно, Саня, как обычно… Атипичный случай. Всё как мы любим. – ответила я, мысленно чувствуя, как холодок от встречи медленно растекается под рёбрами, превращаясь в тяжёлое, неспешное предчувствие: «Или как эти случаи любят нас».

Глава 3. Кассета

Когда я вошла в свой кабинет, мне наконец удалось немного выдохнуть.

Хоть комфортом моего старого кабинета тут и не пахло, но это место было «моим» по духу. Запах кофе, витавший тут постоянно, смешивался с запахами кожаного кресла, бумаги и чернил из принтера и моих духов. Тут мне было по-настоящему хорошо. Тут я могла думать спокойно и здраво.

Первым делом я заварила себе новую чашку кофе. Поставив готовый напиток на стол, я медленно помешала сахар и посмотрела на только начавшую заполняться папку с делом Ильи.

Чистая, без заломов, идеально новая – прямо как отражение памяти моего клиента, с которой предстояла долгая и кропотливая работа.

Илью отпустили домой, где его уже ждала семья, придумавшая себе миллион страшных историй с плохим концом и радующаяся, что ни одна из них не оказалась правдой. Или почти не оказалась.

Формальные основания, чтобы не держать его в изоляции, были безупречны:

– психоза нет;

– органики нет;

– агрессии или суицидальности – тоже нет;

– ориентировка сохранена;

– критичность – частичная, но достаточная для ведения обычной жизнедеятельности.

Но заключение психиатра, который осматривал его до перевода в ДАПС, было написано той осторожной рукой, которой специалисты обычно прячут растерянность:

«Фрагментарность автобиографической памяти при сохранности базовой ориентировки. Не соответствует типичным амнестическим синдромам. Рекомендовано регулярное наблюдение у специалистов ДАПС».

Иными словами: мы не понимаем, что это, поэтому умываем руки.

С первого взгляда случай Ильи был достаточно заурядным для нас. Три месяца назад я работала с женщиной, которая уверяла, что каждое утро просыпается в квартире, где всё стоит не так, как она расставляла вечером. Она была абсолютно вменяема, здорова, без следов когнитивного снижения – просто «планировка мира», по её словам, слегка сдвигалась. «Как будто кто-то на миллиметр толкнул реальность плечом», – сказала она на второй сессии. Психиатры развели руками, муж подал заявление об исчезновении ценностей – ему казалось, жена просто прячет документы. МВД подключилось. Но никаких пропаж, никаких хищений. И в итоге – ДАПС. Наш профиль.

Или другой случай – мужчина сорока лет, финансист. Приходил в полицию с тем, что его «подменили на работе». Не увольняли, не переводили – подменили его самого. Он показывал фотографии корпоративов, где на снимках смутно угадывался кто-то, действительно похожий на него… только с другой манерой держать спину, другим прищуром. Следов психоза нет, органики нет, мотивов для мошенничества нет. Психиатры написали аккуратно: «интактная логика, высокая критичность, отсутствие бредовой структуры». Но при этом – феноменологически объяснить нечем. Значит – к нам.

Или девочка двенадцати лет, которую приводила мать. Ребёнок был уверен, что звуки в школе стали «плоскими», как будто класс разговаривает не настоящими голосами, а их копиями. Слух – в норме, неврология чистая, эмоционально стабилизирована. Но в один момент она сказала фразу, от которой у меня до сих пор мурашки по коже: «Мама, это как будто не я в школе хожу, а какая-то другая, хорошая и… иная я».

Учителя жаловались, что ребёнок «не улыбается той же улыбкой». Не в переносном смысле. В прямом.

Сначала – заявление о странном поведении, возможном воздействии, попытке похищения. Полиция проверила – ничего. А дальше… дальше только мы.

В ДАПС попадают как раз такие – неопасные, не бредовые, не психотические, но при этом настойчиво несоответствующие ни одной нормальной диагностической сетке случаи. Люди, у которых что-то нарушилось, но не там, где мы привыкли это видеть.

Для психиатров такие пациенты слишком «чистые».

Для МВД нет состава.

А у нас – профиль: атипичные расхождения опыта, восприятия, идентичности.

То, что в хождениях называют «несовпадениями».

То, что в официальных протоколах значится как «неясные феномены психического следа без признаков психоза».