Наталья Шевцова – Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 (страница 31)
Ивко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Несколько мучительно долгих мгновений его лицо являло собой поле битвы между отчаянием и вдохновением. Вдохновение победило.
— Скажи, что мне понадобилось в уборную! — торжествующе провозгласил он.
Лети склонила голову набок и фыркнула.
— Ивко, уборная в другой стороне.
Торжество на его лице сменилось паникой. Он беспомощно взмахнул руками.
— Ну Лети, ты же вроде не только красивая, но и умная! — выпалил он и… тут же зажмурился.
«Боги. Что. Он. Несёт».
Слова повисли в воздухе — неуклюжие и… ужасно, ужасно двусмысленные. Даже не двусмысленные, а с намёком. С ужасно оскорбительным и несправедливым намёком. Если Лети ему сейчас залепит пощечину, то будет только права.
Он почувствовал, как вспыхнули щеки. Потом уши, потом шея, а потом у него, кажется, начал жар. Нет, не кажется. Он горел. Весь.
Боги! Ему еще никогда не было так… плохо.
Открыть оба глаза он так и не решился. Приоткрыл один — самую щёлочку — и осторожно покосился на Лети.
Которая смотрела на него, сощурившись. Молча. Губы сжаты в ниточку. Выражение лица нечитаемое.
— Я не… Я… у меня и в мыслях не было… Лети, ты очень-очень умная. И красивая. И вообще самая-самая, — принялся бормотать он оправдания, но выражение лица девочки оставалось неизменным и он замолчал.
Секунда.
Две.
Три.
Он готов был провалиться сквозь землю. Готов?! Ха! Не то слово. Совсем не то! Он желал. Мечтал. Молил об этом всех известных ему богов!
И надо же, в кои-то веки, боги его услышали. И сжалились…
— Иди уже, — лукаво улыбнулась ему девочка. Глаза её искрились смехом. — Прикрою.
Ивко выдохнул так, будто не дышал целую вечность, и, стараясь не задеть больше ни одного предмета мебели, рванул к черному входу, пока она не передумала. Или пока он не ляпнул что-нибудь ещё.
— Ты самая-самая лучшая! — опомнившись уже возле запасного выхода, крикнул он, вложив в каждое слово всю свою любовь, благодарность и восхищение.
Дверь тихонько скрипнула, выпуская его во влажную прохладу сада.
Дождь, к счастью, почти прекратился, оставив после себя лишь тяжелые капли, срывающиеся с карнизов, и запах мокрой земли.
— Вилли? — прикрыв за собой дверь, позвал он шёпотом, озираясь при этом по сторонам.
«Странно… — подумал Ивко (Он был уверен, что увидит приятеля, едва только перешагнет порог), — договаривались же...»
Додумать он не успел…
Сначала его внимание привлекло сдавленное злое шипение откуда-то слева. Затем от туда же раздалось — грозное блеяние.
«Грета!» — вспомнил он и, закрыв лицо ладонями, мысленно застонал, боясь даже представить то, что… он сейчас увидит, а потому представлять не стал — просто обернулся на звук, убрал руки от лица и увидел…
Ровно то, чего боялся.
«Боги за что?!»
Уилл висел на заборе, вцепившись в него побелевшими от напряжения пальцами и поджав ноги так высоко, словно под ним разверзлась огненная бездна…
Светлые волосы торчали во все стороны, будто он только что пережил встречу с шаровой молнией. На скуле красовалась полоса грязи, рубаха сбилась набок.
Причина его плачевного и одновременно праведно-возмущенного состояния находилась тут же…
И цель у этой причины была только одна — достать рогами проникшего на охраняемую ею территорию, вора.
Причем вора, в высшей степени, наглого!
Любой другой на его месте уже понял бы, что с ней шутки плохи, и сбежал, а этот недоумок продолжает упорствовать!
Да ещё и её за дуру держит!
За дуру, которую можно подкупить комплиментами!
Ага, сейчас. Вот, если бы он предложил ей, что-нибудь посущественнее, например, яблочко или горбушку хлеба, она бы ещё подумала. Но комплименты! За кого он её принимает? За одну из своих безмозглых кокеток-подружек?! Оскорбленно думала Гретта.
Но Уилл, увы, мысли читать не умел.
— Хоо-роо-шая козочка, — продолжал цедить он сквозь зубы, надеясь задобрить злобную животину. — Кра-а-сии-вая козочка! Доо-брая козочка!
Выбешивая тем самым животину ещё больше.
«Хорошая?! Красивая?! Добрая?! Ну я тебе покажу!» — мысленно негодовала Гретта и с удвоенной энергией колотила рогами и передними копытами по забору, твёрдо намереваясь либо проломить эту хлипкую преграду, либо дождаться, пока наглец свалится сам.
— Гре-эээта! — снова простонал Ивко, на сей раз уже вслух. — Фу! Свой!
Грета остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену.
«Фу»?!
Она медленно — очень медленно — повернулась к тому, кого считала другом.
В её глазах читалось столько всего: и недоумение, и обида, и горькое в нем разочарование…
«Фу» говорят собакам, а она… она, разве, она собака?..
«Фу?! ФУ?!! Ты — это серьёзно?! Ты мне в самом деле сказал: «Фу!?»
И ради кого? Ради вот этого, висящего на заборе недоумка?! Это он — свой?! С каких это пор?!
Грета посмотрела на Ивко. Потом на недоумка. Потом снова на Ивко.
«Вот, значит, как? — спрашивал её наполненный горечью взгляд. — Вот она, благодарность? Я тут, понимаешь ли, стараюсь, бдю, охраняю, рискую рогами и копытами, — а в ответ что?
«Фу»?!
Не «спасибо». Не «ты — умница, Грета!». Не «чтобы я без тебя делал, Грета!», а фу?!
Она фыркнула — громко, презрительно, с чувством.
Затем гордо вскинула голову — пусть видит, пусть знает, что она не какая-нибудь там безмозглая скотина, которую можно безнаказанно оскорблять — и отошла в сторону.
Молча.
С достоинством.
Бросив напоследок на предавшего её друга полный укоризны и горечи взгляд.
Ивко тяжело вздохнул. Душа рвалась тут же попросить, вымолить у козы прощение, но…
Его ждал Уилл. И важное дело.
— Можешь слезать, — переведя взгляд на последнего, с очередным тяжелым вздохом, бросил он.
Уилл разжал пальцы и спрыгнул на землю.
— Чтоб я ещё раз... — начал он, поправляя одежду, но осёкся, заметив выражение лица Ивко.