Наталья Шевцова – Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 (страница 28)

Уилл почувствовал, как вся его решимость куда-то испаряется. Он развёл руками — жест безоговорочной капитуляции — и выдавил слабую улыбку.

— Как ты узнал?

Дед усмехнулся в ответ. Усмешка вышла хмурой.

— Я слишком хорошо тебя знаю, малец. — Он дожевал яблоко и щелчком отправил огрызок куда-то в мокрую траву. — Поэтому сразу понял, что ты наврал мамке, когда пообещал больше не соваться в горы.

Уилл нервно облизнул губы. Во рту пересохло.

— Дед, но я должен их найти, — голос предательски дрогнул, и мальчик сглотнул, заставляя себя говорить твёрже. Руки сами собой сжались в кулаки. — Ведь если я их не найду, папке придётся выкупать этих овец у дядьки Эдмунда!

Дед снова хмуро усмехнулся — одним уголком рта — и скрестил руки на груди.

— А ты копил свои грошики вовсе не для этого, — это был не вопрос.

Уилл насупился, чувствуя, как предательский румянец ползёт по щекам. Он и правда откладывал монетку за монеткой — почти два года. Каждый медяк, заработанный починкой сетей для соседей, каждый грош за то, что помогал кузнецу Барту с мехами, каждую мелкую монетку, которую совала ему мамка «на сладости», и конечно — плату от дядьки Эдмунда за выпас его отары. Всё шло в жестяную коробку под половицей. Академия Грейхольма. Он произносил эти слова про себя как заклинание, и засыпая вечером, и просыпаясь утром. Там учили на артефакторов — настоящих мастеров, которые вплетали магию в металл и камень, создавали вещи, от которых захватывало дух.

Пасти дядькиных овец было не так уж и плохо. Овцы — глупые, послушные твари, которые часами могли щипать траву на одном месте. А Уилл в это время сидел на камне, разложив на коленях свои сокровища: шестерёнки, пружинки, обломки старых механизмов — и собирал из них что-то новое. Вчера он почти закончил маленькую музыкальную шкатулку для Коллет...

Уилл почувствовал, как уши предательски вспыхнули, и порадовался, что в предрассветных сумерках этого не видно.

Коллет.

Первая красавица города с россыпью веснушек на носу и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Та, ради кого, Уилл, каждый раз когда она его об этом просила, делал крюк к разлому шепчущих теней — мрачному ущелью с северо-западной стороны гор, куда даже в полдень едва проникал солнечный свет. Ибо только там — и больше нигде во всей округе — в вечной сырости, среди замшелых камней, рос сердцесвет — удивительно красивые редкие цветы, чьи ярко-алые лепестки пылали, словно застывшие во времени крошечные языки пламени и которые, к тому же, обладали волшебными свойствами — защищали от темных сил, одаривали удачей и красотой. А ещё сердцесветы, даже без воды, очень долго не вяли, что делало их идеальным украшением в волосы и потому получить их в подарок мечтала каждая местная кокетка.

Вот только сорвать сердцесвет мог не каждый — провал этот был обителью горных духов, угрюмых и древних, как сами скалы и потому коснуться хрупких стеблей, не разгневав их, мог только чистый сердцем и отважный душой. В руках же тех, кого духи сочли недостойными — цветы рассыпались пеплом. И ладно бы только это, но при этом недостойный ещё и «одаривался» духами семью годами невзгод.

По причине чего большинство местных, не столь уверенных в чистоте своей души и отважности духа, как Уилл, либо обходили провал стороной либо, проходя мимо, осеняли себя защитными знаками.

Шкатулка должна была стать особенной. Он собирался выменять у старого Хорнби крошечный механизм от сломанных карманных часов и планировал «научить» её играть любимую мелодию Коллет — он не раз слышал, как она напевала себе под нос весёлую плясовую песенку про пастушку и заблудившегося принца, который, встретив её и без памяти влюбившись, забрал её с собой во дворец.

Уилл тяжело вздохнул.

Если он не найдет овец, не будет ни подарка Коллет, ни Академии. Проклятые перепуганные овцы. Ну да чуть тряхануло и громыхнуло, но вот он, например, даже ухом не повел, а что до рук, так резец не даст соврать — узор на крышке шкатулки вышел ровнехонький, без единой кривой линии или даже зазубринки. А эти… чтоб их! Во все стороны!

И теперь отец заплатит дядьке Эдмунду за трех, которых он вчера не успел отыскать дотемна.

А потом посмотрит на Уилла этим своим взглядом — усталым, молчаливым — и ничего не скажет. И от этого взгляда будет хуже, чем от любой порки…

Жестяная коробка опустеет, мечта отодвинется ещё на год, или… с таким его счастьем, на два, если не навсегда.

Он тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на деда.

Тот развел руками.

— Прости, внучок, не могу. Твоя мамка права. В горах сейчас слишком опасно.

Уилл отрицательно замотал головой и, прежде чем успел подумать, выпалил.

— Деда, там, куда я… — начал он и, прикусив язык, осекся.

Поздно.

Пронизывающие его насквозь глаза, в которых ясно читалось «так я и знал», лукаво блеснули. Старик чуть склонил голову набок, разглядывая внука с выражением рыбака, который только что подсёк крупную рыбу.

— Вилли-Вилли, — протянул он, укоризненно качая головой. Помолчал, давая мальчику прочувствовать всю тяжесть момента. — Из всех своих внуков, да и детей тоже, я считал тебя самым ответственным. Думал: с кого-кого, а уж с Вилли обязательно выйдет толк. — Он снова вздохнул, и плечи его поникли, словно под невидимой тяжестью. — Я гордился тобой.

«Гордился». Не «горжусь». Прошедшее время хлестануло больнее пощёчины. Горечь обожгла горло.

— Ты несправедлив, дед! — возмущенно вскричал Уилл. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Мальчик шагнул вперёд, вскинув подбородок. — К тому же ты сам говорил: не ошибается только тот, кто ничего не делает! А я даже и не ошибся — я просто потерял трёх овец, которых к тому же собираюсь найти и вернуть!

Лицо старика посуровело. Лукавые искорки в глазах погасли, будто их задуло ветром, а морщины вдруг проступили резче, глубже. Он медленно отлепился от забора и выпрямился во весь свой немалый рост — Уиллу пришлось задрать голову и посмотреть на деда снизу вверх.

— Ты прав, Вилли, ты даже и не ошибся, — согласился старик с внуком. — Ты солгал. И проявил безответственность.

— Де-ээээда! — закатив глаза, взвыл мальчишка. — Ты просто не понимаешь! Я просто пообещал! И не мог не выполнить обещание!

— И что же ты такого важного пообещал и кому что помешало тебе привести домой доверенное тебе стадо овец? — с явной иронией в голосе поинтересовались у него. Дед стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на внука так, будто видел его насквозь — вплоть до самых потаённых мыслей о веснушчатом носе и смоляных кудрях.

Уилл покраснел ещё гуще.

Дед приподнял бровь. Одну. Этого всегда было достаточно.

— Ясно, — сказал он, и в уголках его глаз снова затаились морщинки-смешинки. — Сердцесветы для Коллет?

Уилл торопливо опустился на одно колено и принялся сосредоточенно возиться со шнурком ботинка, который вовсе не нуждался в перешнуровке.

— С чего это ты это взял? — пробормотал он себе под нос, не поднимая головы. Удивление в голосе, который, к его стыду, ещё и петуха дал, прозвучало неубедительно даже для него самого.

— Тебе тринадцать лет, Вилли. И я хоть и хуже стал с годами видеть, но всё ещё не слепой.

Дед помолчал, глядя куда-то поверх головы внука, туда, где тёмной громадой высились склоны гор. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, будто выпуская из груди весь накопившийся за утро воздух.

— Встань, — сказал он уже мягче. — Хватит терзать шнурок, он тебе ничего плохого не сделал.

Уилл нехотя поднялся, всё ещё не решаясь взглянуть деду в глаза.

— Я понимаю, — продолжил тот, и голос его потеплел. — Думаешь, я не был молодым? Думаешь, не знаю, каково это — когда в груди всё переворачивается от одного только её взгляда? — Он хмыкнул в усы. — Я ради твоей бабки как-то угнал отцовскую подводу, чтобы купить ей серёжки в Грейхольме. Ох и влетело мне тогда, но не так как от Игната, который пытался за ней ухлестывать. Я с ним, к слову, трижды дрался, а ты сам знаешь, он до сих пор шире меня в плечах, так что можешь себе представить результат! — хохотнул старик.

Уилл удивлённо вскинул голову. Дед? Его степенный, всегда такой спокойный, правильный и рассудительный дед и спереть у своего отца подводу? И подставиться под кулаки деда Игната?.. Уилл представил себе, кулачище Тохи, который выше его на голову, и невольно сглотнул… М-да. А он-то считал себя влюбленным безумцем, время от времени спускаясь в провал шепчущих теней за сердцесветами.

Словно подслушав его мысли, старик усмехнулся.

— Да, и я тоже был молод, Вилли. И я понимаю, но… — он вздохнул и, положив тяжёлую ладонь на плечо внука, слегка сжал его. — Но это не отменяет того, что в горах сейчас опасно: тропы стали ненадёжными. Одному туда соваться — чистое безумие. Я бы пошел с тобой, но я слишком стар уже для таких прогулок, сам понимаешь…

Старик помолчал, глядя поверх головы внука на затянутые дымкой вершины.

— Давай договоримся так. Дождёмся твоих отца и братьев. Они вернутся с уловом к вечеру. Мы сядем и поговорим как мужчины. Я сам попрошу их. Скажу, что дело важное, что овец надо вернуть, а одному тебе не справиться. Попросим их помочь организовать поиски. И вместе, с верёвками и снаряжением, вы прочешете склоны и найдёте твоих беглянок. Договорились?

Уилл слушал, и сердце его падало всё ниже, пробивая подошвы ботинок.