Наталья Шестакова – Синий Бык, Красный Дракон (страница 3)

– Рой в этом направлении.

И Бернц стал рыть. Получился уже очень длинный коридор в снегу, домик был далеко, а он всё рыл. И надеялся, что попадёт назад, к людям. Через коридор время от времени проходили Снежные Чучела. Коридор становился всё темнее и темнее, и Бернцу уже казалось, что он начинает задыхаться.

Внезапно снег обвалился, и открылась огромная снежная площадь, а посередине стояла великанская мохнатая ёлка, вся в огнях. Кругом сновали Снежные Чучела. Очевидно, они готовились к какому-то торжеству. На другом краю площади горели тысячи огоньков. Бернц подумал: «Может быть, там город?» Но идти туда было очень далеко. Бернц решил сначала добраться до подножия огромной ели. И направился прямо к ней. А праздничная процессия уже тронулась. Чучела шли с факелами в руках вокруг дерева, а на небе огненными буквами горело: «МИЛЛЕНИУМ».

– Смотрите, здесь человек! – раздался злобный крик. Бернца схватили огромные снежные лапы и повесили на ель. Дерево уже подожгли, что было частью ритуала, и огонь поднимался всё выше, Бернца жгло со всех сторон. Он потерял сознание.

Очнулся он дома, на своей кровати. На кухне шкварчало, оттуда тянуло подгоревшими оладьями. «Жена вернулась», – понял Бернц и очень обрадовался.

Позже он навестил свою любовницу и узнал, что та тоже приходила забрать его из больницы, но его не отдали, так как у неё не было документов. Через неделю полярная ночь прошла, снег стал таять и было наводнение. Но об этом повествует другая история.

ОТВЕРГНУТАЯ ВЛЮБЛЁННАЯ

Дождь лил всю зиму, с небольшими перерывами, иногда переходя в колючий снег, который сразу таял. Наступило унылое время – сначала длинные, тёмные вечера ожидания Рождества, когда самозабвенная суета ещё не началась, и эманации одиночества витали над городом, проступая меж холодных стен. Затем в один момент, как по сговору, горожане толпами ринулись скупать горы ненужных вещей, чтобы, будучи любезными, или же по обязанности, преподнести их кому-то; дамы роились в отделах модной одежды и выбирали, распыляя, удушливый парфюм. В дни Рождества на улицах не было ни души, каждый пытался где-то притулиться, лишь бы не сидеть дома одному, задыхаясь от тоски.

Но и после Рождества было не лучше. Каменный город как будто вымер, только по мосту сквозь дождь пролетали автомобили с наглухо задраенными окнами.

Сырость, поднимающаяся от озера, просачивалась сквозь оконные щели и сами стены, густо облепленные неожиданно беспечными пушистыми островками ярко-изумрудного мха. Такой погоде был рад ещё и вездесущий жёсткий холодный плющ, своими крепкими плетьми намертво вцепляющийся в любую стену.

В свете оранжевых фонарей блестела мокрая плитка, обманчиво манили светящиеся витрины, в которых застыли в безжизненных жеманных позах манекены, облачённые в марочные одеяния.

В одной из витрин Исабель увидела своё отражение. На неё исподлобья тусклыми глазами смотрела весьма элегантная и в высшей степени образованная и приятная дама с безукоризненным вкусом и манерами, о возрасте которой говорить не принято. Сморщенные впалые щёки, вздыбленные завивкой волосы, уже утратившие густоту и блеск, тонкие губы со складками в уголках, покрытые жирным слоем ярко-красной помады.

В такую погоду не погуляешь, в кафе пойти не с кем, но не сидеть же дома. Исабель прохаживалась в крытом пассаже, делая вид, что интересуется витринами. Хотя иной раз и в самом деле можно было кое-что присмотреть, но нужно хорошенько прикинуть, в чём она будет выглядеть лучше. Исабель могла себя побаловать. Она получала очень приличную пенсию умершего мужа, и даже могла бы не работать, но нужно же видеть людей, вот и взяла несколько часов в неделю в Институте разработки и внедрения социальных программ для стран Африки. Хотя Африка её интересовала мало; с тупым удивлением, приподняв выщипанные брови, она наблюдала, как её коллеги восхищаются очередным привезённым предметом – деревянной статуэткой или керамическим горшком. На неё не производили никакого впечатления сделанные ими фотографии африканских побережий с чувственными закатами или радостно смеющихся беззубых детей.

Детей Исабель не выносила. Когда слышались звуки детского плача или смеха, или приближались оживлённо разговаривающие школьники, её лицо начинало подергиваться в нескольких местах сразу.

В один из дождливых дней соседские дети вздумали играть в мяч прямо в холле.

– Видимо, офис миграции пора закрывать, они напрасно потратили усилия, время и деньги налогоплательщиков, распространяя среди эмигрантов брошюры о правилах общежития, – высказалась Исабель, влетев в подъезд.

– Мадам, это же дети, – радостно откликнулась соседка – пожилая итальянка, единственная болельщица за обе команды, хохотавшая громче игравших детей.

– Дети могли бы быть воспитаны, – заметила Исабель, порывисто рассекая группу играющих.

Придя домой, Исабель первым делом принюхалась. Сосед за стеной прикормил бродячую кошку, которая наносила ему визиты, проходя по карнизу под окнами. Вслед за кошкой приходили несколько видных кошачьих женихов, метившие всё вокруг. Часто Исабель казалось, что в квартире доносится едкий кошачий запах. Конфликтовать по этому поводу с соседом Исабель не хотелось; он был ей симпатичен и представлял определённый интерес.

Сосед жил один, но на попытки Исабель сблизиться всегда отшучивался.

Исабель открыла дверь из кухни на балкон и выглянула. Вот удача, окно соседа тоже было открыто; он собирал сухие листья с кустиков герани в ящике.

– Есть правила регулирования популяции бродячих животных, – начала беседу Исабель.

– Может быть вы знаете, где взять правила бережного отношения к природе? – отозвался сосед.

Исабель сделала вид, что тронута.

– Мы могли бы обсудить это за чашечкой кофе, – она произнесла это, невольно изменив интонацию.

– К сожалению, я потерял кофемолку, – засмеялся сосед.

– У меня есть.

– Вам везет, – весело ответил сосед и удалился в комнату.

Исабель вернулась в кухню и стала яростно сметать воображаемые крошки с идеально чистой скатерти.

Тоска и одиночество мучили её. Жизнь пролистывала бессмысленные серые дни, и холодный липкий ужас перед приближающейся старостью накатывал на неё всё чаще.

В Институте социальных программ она долго, изучающе присматривалась к человеку по имени Себастьян. Себас, называли его все. Он был наладчиком электронного оборудования и появлялся в институте нередко. Свои сомнения Исабель объясняла тем, что Себас был эмигрантом из Латинской Америки. Однажды она решила рискнуть. Подсев за его столик в институтском кафе, она завела разговор о любви и дружбе, романтике и встречах, который Себас с удивительным жаром поддержал.

– А разве вы один? – наконец смогла пригвоздить его вопросом Исабель, хотя ответ она знала.

– Да, – опечаленно ответил Себас, и даже седеющие усы его поникли вниз. – Я ещё не нашёл женщину своей мечты…

– Вот как? Почему же? – кокетливо спросила Исабель, тряхнув серьгами.

Себас даже подпрыгнул на стуле. Закатив глаза, он воскликнул:

– О, мне нужна такая женщина, от которой я бы… дрожал! – и он, зажав в кулаке пластиковую вилку, мысленно погрузился в какую-то пылающую красками воображаемую картину, в которой его, лысеющего и седоватого, с круглым выпирающим животом, всё ещё манил далёкий и прекрасный женский образ, и совершенно не обращал внимания на поражённую Исабель.

Вечером она вышла в пассаж. Было сыро, холодно и неприятно так, что по её по спине пробежали мурашки. В безлюдном пространстве слышалось только хлюпанье дождя и отдалённый шум дороги, но Исабель вдруг почувствовала, что не одна. Ощутив на себе чей-то взгляд, она оглянулась, но увидела лишь удаляющуюся пустынную гулкую анфиладу в мертвенном свете витрин.

Странное дело, с тех пор Исабель стала ощущать тот самый взгляд на себе, где бы она ни была: в парке, на набережной у озера, во время вечерних прогулок. Однажды, совершая обычный променад безо всякого дела, она наконец столкнулась с самим смотрящим, глаза в глаза. Она стояла перед старинным зданием на площади, и с трёхметровой высоты на неё взирал немного суровый, но обладающий благороднейшими чертами каменный лик. В его глубоко посаженных под тяжёлыми бровями очах как будто застыл немой вопрос. Ошарашенная, Исабель хлопала ресницами, взгляд её светлых водянистых глаз застыл, серёжки дрожали в её ушах, и она почувствовала себя маленькой девочкой, которая ни в чём не была виновата, но это нужно было ещё объяснить… Изваяние из серого камня представляло собой прекрасную и мощную мужскую фигуру, поддерживающую вычурные балконы в изобилии лепнины – украшенных лентами лавровых гирлянд. Исабель простояла достаточно долгое время, наслаждаясь видом основательно выполненного в анатомическом отношении торса, обладающего безусловной эстетической ценностью – в этом-то она понимала. Изумлённый взор её блуждал по могучим формам, на лицо же она боялась посмотреть. Лицо статуи было как будто живым, пронизывающий каменный взгляд не позволял ей сдвинуться с места. На классически правильных губах застыла играющая самыми разными смыслами полуулыбка.

И так стояла Исабель, не смея оторваться, глядя на скульптуру, пока совершенно не замёрзла. Тогда пятясь, медленно, шаг за шагом, она отдалилась от изваяния и, с трудом перебирая закоченевшими ногами, в задумчивости опустив голову, побрела домой.