Наталья Шегало – Узник табернакля (страница 1)

Наталья Шегало

Узник табернакля

Пролог

Четвёртого декабря 1530 года, в день Святой Барбары, на улицах Литультофа было не протолкнуться. Фермеры с окрестных деревень толпились у лавок, нарядно одетые горожане высыпали из домов. На missa pro sancto[1] прибыли из загородных поместий знатные семейства. Торжественное шествие по соборной площади уже закончилось, хвост процессии втянулся под своды главного нефа храма, где и без того было тесно. Собор Святой великомученицы Илиопольской утопал в праздничном убранстве. Говорили, что, несмотря на скромные размеры и многочисленные перестройки, красотой своих внешних очертаний он превосходил все церкви здешнего края. Особенно живописно смотрелась восьмигранная западная башня с каменным резным порталом. При первых, ещё довольно негромких звуках органа, бормотание и шум в толпе окончательно смолкли. Литургия, призванная воззвать к единению сердец, должна была начаться с единения голосов, и верующие, внимая льющимся сверху с хоров звукам органа, готовились петь первый гимн.

— Он здесь, — одними губами произнёс стоящий на хорах человек, небрежно склонившись к органисту, и демонстративно поправил нотный лист.

Тот кивнул, принимая к сведению его слова, и, дождавшись особенно мощного аккорда, заглушающего любые голоса, также тихо ответил:

— К алтарю он не сунется. Его цель рядом.

Тот, кто притворялся перевертмейстером[2], снова потянулся правой рукой к нотным листам на пюпитре органа, но неожиданно сделал короткий, выразительный жест, словно набросил кончиками пальцев на что-то лёгкую ловчую сеть, и тут же, словно ничего странного не произошло, вернулся к партитуре. Только блеснул кровавой каплей камень в его перстне.

— Рыбка попалась, — удовлетворённо сообщил он.

— Пока ещё нет, — органист слегка покачал головой. — Думаю, он не станет рисковать и нападёт, лишь когда войдёт в полную силу. Продолжай следить за ним.

Орган на пару секунд смолк. Верующие шумно поднялись. Певчие на хорах, повинуясь жесту кантора, набрали воздуха в лёгкие. Мелодия святого гимна хлынула с хоров и была подхвачена стоявшими внизу. Начавшись с чистых, выверенных голосов певчих, она набирала силу и мощь звучания, наполняя собой всё пространство собора, обволакивая каждого поющего и погружая его в море всеобщего ликования, что широко плескалось теперь под сводами древнего собора.

Перевертмейстер, стараясь не привлекать внимания, тихо скользнул в сторону певчих. Его движение осталось незамеченным для всех, кроме того, кто стоял в тени небольшой арки, на верхней ступени лестницы, ведущей вниз с хоров в боковой неф. Декан собора, вместо того чтобы давно занять своё почётное место на скамье с высокой резной спинкой, почему-то медлил, пристально вглядываясь из сумрака лестничного проёма в лицо молодого певчего, стоявшего в первом ряду. И на это были очень весомые причины. Пальцы декана тоже двигались весьма странно, словно он копировал движения органиста.

Певчий же, за которым наблюдали теперь как минимум две пары глаз, не замечал ничего, поглощённый священным гимном. Его голос, удивительно чистый и глубокий, был легко различим в общем хоре. Не случайно и вполне заслуженно сравнивали юного певца на родине с Романом Сладкопевцем, который, по легенде, получил свой дар от самой Богородицы.

Я так влюбился в голос этой песни, И так он мной всецело овладел, Что я вовек не ведал уз чудесней[3]…

«А ведь Данте знал», — вдруг подумал декан. Дар этот был действительно прекрасен. Голос — одновременно сильный и нежный, зовущий и кроткий — проникал глубоко в душу. Магия этого голоса постепенно захватывала слушателей, разливала по венам неземное блаженство, влекла вверх к горним высям, заставляя трепетать от невыразимого восторга. И мерещились в чарующем ореоле созданной иллюзии и ангелы в сиянии света, и херувимы, осенённые крылами, и святые, сходящие на землю. Да что только не мерещилось! Только сам одарённый, полуприкрыв глаза и сложив руки в молитвенном жесте, знать не знал и ведать не ведал о своих скрытых способностях и тайной власти над замершими вокруг, онемевшими от счастья людьми.

А вот тот, кого они ждали, прекрасно знал!

Любому одарённому чужой дар нельзя не заметить, как бельмо в глазу.

Мелодия, которую выводил хор, оборвалась, и в этот момент молодой певчий вдруг покачнулся, а потом резко, решительно открыл глаза, в которых блеснула фанатичная решимость. Рука декана взметнулась в угрожающем жесте, стоявший у стены перевертмейстер рванулся вперёд, широко растопырив пальцы, будто ловил что-то невидимое, органист резко крутанулся на скамье. Певчих сдуло с возвышения в разные стороны.

— Стражи! — прошипел певчий совершенно другим, хриплым и скрипучим голосом, отступая назад.

Обряд экзорцизма начался.

— Не ожидал? — выступивший наконец из лестничного проёма декан медленно приближался к ступеням хора. — Здесь закончится твой путь, Темеш! Прими свою участь! Vade retro[4]!

Певчий зашипел, заслоняясь, словно от солнца, от жгучего взгляда декана, приковавшего его к месту.

— Ты назвал не моё имя, страж! — выдохнул он.

— Разве ты забыл фамилию своей матери? Приказываю тебе оставить это тело, Темеш! Vade retro!

— Vade retro! — хором повторили два других стража.

Теперь певчий пытался заслониться от обступившей его троицы. Он дёрнулся в одну сторону, но натолкнулся на невидимый барьер, метнул быстрый взгляд в другую.

— Тебе не сбежать, — предупредил перевертмейстер. — Ни в этом теле, ни без него тебе не сбежать!

— Я пройду сквозь вас, как молния сквозь тучи! — угрожающе прохрипел певчий.

— Для молнии ты уже недостаточно силён, — насмешливо бросил декан, продолжая наступать. — Ты растратил свой дар впустую.

Кольцо стражей сжималось всё плотнее. И в этом кольце фигура певчего корчилась, словно в огне, не в силах вырваться за скрытую в круге преграду.

— Я достаточно силён, чтобы убить тебя! — прорычал он.

— Ты никого больше не убьёшь! Третий раз я назову твоё имя, и ты покинешь это тело. Не ухудшай своей участи, прими наказание добровольно.

Декан сделал властный жест рукой, и певчий, словно против своей воли, упал на колени.

— Vade retro, Satana! — вдруг раздалось чьё-то новое восклицание.

Из тёмного проёма лестницы на хоры внезапно вылетел вспотевший от быстрого бега полный человек с выбритой тонзурой, с фолиантом Евангелия в руках, спешивший принять участие в обряде. Неодарённый!

— Уберите дурака! — рявкнул декан, но поздно.

На долю секунды три стража непроизвольно ослабили хватку, стремясь вытеснить из туго скрученной воронки постороннего. И этот миг оказался для певчего последним шансом. Он вскочил с колен и рванулся к лестнице, снося по дороге непрошенного помощника. Декан кинулся наперерез, блокируя телу певчего путь к бегству. Тот заметался в поисках другого выхода. Два стража стремительно швырнули новую сеть заклинания в его сторону, пытаясь накрыть беглеца так, чтобы при этом не задеть сбитого с ног ретивого монаха.

— Vade retro, Темеш! — в последнем рывке, силясь дотянуться рукой до ускользающей тени, крикнул декан.

Тень зацепилась за его руку, как за крюк, судорожно задёргалась, норовя вырваться, но декан держал беглеца крепко. Но тело…

Тело певчего продолжало по инерции двигаться дальше. Он вскочил на балюстраду балкона, на секунду декан увидел расширенные от ужаса глаза.

— Лоренцо! — отчаянно закричал органист. — Лоренцо, нет!

— Держать круг! — выкрикнул декан, второй рукой наощупь ловя певчего за огненно-красное одеяние.

Ткань затрещала.

— Нет!

И лепесток пламени сорвался с хоров.

Глухой удар о каменные плиты собора где-то далеко внизу грянул, как набат басового колокола.

Последняя жертва не избежала смертельной участи.

Глава 1. Стандартное проклятие вечера пятницы

Приступая к сим запискам, дабы оные послужили наставлением потомкам, которым суждено унаследовать сей край после нас, почитаю своим долгом предупредить читателей: не всякие имена могу я назвать, ибо знание оных может оказаться пагубнее незнания. Равно как и не всякое событие смогу я описать со всею подробностью, коей оно достойно. Но всему, о чём вознамерился поведать, я был свидетелем лично, в чём ручаюсь своею печатью и всей своей долгою жизнью, отданной беззаветному служению Господу нашему и Его Святой Церкви и пастве своей.

Окрестности Литультофа. Наши дни.

Эльга загнала машину в гараж и только потом вспомнила, что холодильник дома пуст. Снова открывать и закрывать старые ворота, терпеть визгливую истерику ржавых петель было невыносимо. После тяжёлого дня хотелось тишины и холодного покоя. Она решила прогуляться до магазина пешком. Пара километров до супермаркета по деревенской улице может вполне послужить успокаивающим вечерним моционом. Одиночество гарантировано: даже здороваться ни с кем не придётся — последние жители посёлка, как перелётные птицы, к ноябрю откочевали на тёплые зимовья в город. Редкие фонари уютно светили, создавая иллюзию присутствия жизни. Впрочем, в темноте Эльга тоже видела прекрасно.

Первый снег в предгорьях обещали ещё с утра, и небо не поскупилось на осадки, хотя снежинки и были мелкими, как пыль. Идти по асфальту в новых кроссовках оказалось легко, до магазина Эльга добралась быстро. Тут, как всегда, царила суета: сновали паркующиеся машины, слепя фарами и оглушая дрянной музыкой из динамиков, гремели тележки с продуктами, на кассовой ленте со звяканьем перекатывались чьи-то бутылки. После трудовой недели жаждущие пива и зрелищ закупались на два выходных вперёд. Эльга и сама от голода набрала в тележку лишнего, забыв, что оставила машину дома. Теперь два тяжёлых пакета предстояло тащить самой. На обратном пути снег заметно усилился, поэтому Эльга поглубже натянула капюшон пальто и зашагала быстрее.