Наталья Романова – Краткий курс по охоте за нечистью (страница 6)
Собственно, ничего удивительного в этом не было. На дворе, тогда как-никак стоял махровый коммунизм, и сообщениям о таинственных исчезновениях советских граждан попросту не было места среди перевыполненных планов по надоям и подвигов ударников труда. Это ведь не какой-нибудь разлагающийся свободолюбивый Запад, с невероятной легкостью плодящий разных страшилок. В суровую пору Союза Социалистических республик за распространение всякого рода небылиц легко можно было получить билет в один конец в такие отдаленные места, где соседями будут полярные совы и такие же полярные лисы.
– Мы узнаем твои тайны, детка, так работает контрразведка…, ― мурлыкая себе под нос, Петр, наверное, в сотый раз перелистывал дела давно минувших дней и старательно выписывал даты и места пропажи людей. В этот момент мимо величаво проплыла гранитная дама. Поравнявшись с Петром, она смерила его кислым взглядом:
– И долго вы еще планируете… изучать? У меня, между прочим, скоро перерыв, а оставлять вас тут одного с документами не положено по инструкции, ― заявила она.
– Приношу свои извинения, ― задумчиво отозвался Петр, ― я никак не ожидал, что мое исследование займет так много времени, но, думаю, еще часа мне вполне будет достаточно, ― заверил он.
– Часа? ― негодующе вскрикнула дама. Очевидно, ей не терпелось вернуться к журнальчику с его невероятно полезными советами и попутно вознаградить себя чашечкой отборнейшего мерзкого чая. ― Какая наглость! Столько времени отнимать у такого занятого человека! ― зашипела она, словно потревоженная гадюка.
Петр лишь качнул головой, рассеянно глядя вперед. Его меньше всего заботило, сколько времени он отнимает у некоего «занятого человека». Он буквально по крупице выуживал крохи сведений. И те все равно не давали четкого представления о том, что творится в этой живописной местности.
На данный момент Петром было точно установлено, что подобные таинственные исчезновения случались раз в году, в период с девятнадцатого по двадцать шестое июля. Все пропавшие ― из местных и так или иначе связаны с лесным массивом со зловещим названием Пугай-Лес, в центре которого расположено большое старое болото. Согласно версиям местных Шерлоков, все пропавшие ― утопли, не оставив после себя даже останков для достойного погребения. Возможно, конечно, это могло бы и сойти за трагическую случайность, обусловленную скверным сочетанием людской беспечности и опасной природной среды, если бы не одна крайне подозрительная закономерность. Количественно-качественный состав несчастных потеряшек. Это всегда были три женщины. Встречались сообщения и о других пропавших, но те рано или поздно обнаруживались, либо живыми, либо мертвыми, но все же находились. А вот женщины ― они словно испарялись. Никаких следов, никаких останков и никаких намеков на их местоположение.
– Прошу прощения, ― обратился Петр к даме, когда она в очередной раз, громко вздыхая, прошуршала мимо, ― будьте так любезны предоставить мне источники по истории вашего чудесного края. Это для красного словца в статье, ― быстро добавил Петр, глядя, как брови-гусеницы снова двинулись к переносице.
Спустя еще пять минут перед Петром средней толщины том, с прозаичным названием «Краеведенье Вильского района». Вот тут уж удача слегка улыбнулась Петру.
В рубрике «Экономика», состоящим из отчетных выдержек черным по белому значилось, что до тысячи девятьсот двадцать пятого года Вильский уезд Владимирской губернии процветал, да так процветал, будто бы на него изливался рог изобилия, испускающий на это богом позабытое местечко всевозможные блага в неограниченном масштабе. Дефицита не было ни в чем: ни в зерне, ни в пушнине, ни в поголовье скота. За один только тысяча девятьсот семнадцатый год было запасено зерна в три раза больше, чем по стране в целом! Вильский край здравствовал, более того, он знатно богател, и это при том, что, на минуточку, в это же самое время вокруг бушевала Гражданская война, словно изголодавшийся вурдалак, сосущая из погибающей страны все соки.
Однако в тысяча девятьсот двадцать шестом году поток манны небесной внезапно резко обрывается. Весь округ смертоносной волной накрывает поистине стремительный и беспощадный голодомор, изничтоживший чуть ли не под корень все население Вильского уезда. Пара десятков агонизирующих, еле живых дворов – вот, собственно, и все, что осталось от некогда райского, пышущего благополучием местечка. Невиданное, сверхъестественное изобилие во времена всеобщего кризиса, а затем ― молниеносный, беспричинный упадок, более напоминающий целенаправленное истребление, нежели роковое стечение обстоятельств. Все это имело легкий, но весьма отчетливый флер чертовщинки. Петр готов был биться об заклад, что тут не обошлось без вмешательства сил потусторонних. Вся цепь трагичных обстоятельств выглядела, как обрушившаяся кара небесная за грехи тяжкие.
– Занятненько, ― откинувшись на жестком стуле и постукивая кончик простого карандаша по столешнице, пробормотал Петр. Он перечел текст заметки несколько раз и сделал в блокноте пометку: «Граф С.Ф. Муромский, 1925».
Безвременная кончина бывшего местного князька удивления никакого не вызывала: по тем временам ликвидация дворянства ― дело совершенно житейское. Однако же тот факт, что первое бедствие случилось в Вильском крае ровно в годовщину смерти графа, являлось подозрительным обстоятельством. Возможно, это простое совпадение, но в них Петр, увы, не склонен был верить.
Наконец, под облегченный вздох гранитной дамы он собрал все выданные ему материалы и отправился к конторке. Туда же бодренько засеменила и хмурая хранительница библиотеки.
– Имеется ли в столь уважаемом заведении более детальное повествование о графе Сергее Феликсовиче Муромском? ― поинтересовался Петр, предчувствуя, что испил всю чашу терпения дамы.
– Это вам в другое, не менее уважаемое место надо, ― резко ответила дама, ― если у вас все, то всего хорошего, ― припечатала она не терпящим возражений тоном.
«Музей истории, археологии и топонимики Вильского поселения городского типа» гласила скромная прямоугольная шильда на изящном, однако совершенно запущенном здании, воздвигнутом еще в начале девятнадцатого века. Строение это, наверняка прежде находившееся в собственности благополучного дворянского семейства, явно знавало куда более славные времена. Давно не беленый, грязновато-серый фасад уныло взирал на мир истрескавшимися деревянными окнами. У изножья мраморной истоптанной лестницы высились два извивающихся змея, некогда покрытых позолоченной латунной чешуей, создававшей удивительное впечатление живых существ. Однако же теперь один змей был лишён хвоста, отломанного по-варварски грубо, а у другого вообще в наличии имелось только туловище. Петр поднял глаза. Здание венчала некогда элегантная, а ныне покосившаяся башенка с ажурным, но изломанным балконом, на самом верху которой торчал изогнутый ржавый шпиль, тоже в форме змеи. Массивная деревянная дверь, украшенная весьма искусно исполненной рукой неизвестного умельца прелестной иллюстрацией со сказочным сюжетом, как и все здание, была давно не ремонтирована, старая краска висела на ней, словно лохмотья на побирушке. Некогда восхитительный витраж сейчас представлял собой невероятно жалкое зрелище. Стеклянную картинку покрывал слой не иначе как столетней грязи. Серые водяные потеки и ссохшаяся пыль притупляли яркость редких красок изображения, кое-где имелись сколы, а в самом центре залегла уродливая трещина, придающая рисунку вид гнетущий и даже слегка зловещий. Однако же ни вековая пыль, ни сколы, ни грубая трещина не умаляли некогда блистательного шедевра стекольного искусства, где отчетливо угадывалось изображение крылатого и причудливо извивающегося золотистого сказочного существа о трех головах.
Едва скользнув глазами по витражу, Петр потянул за серебряное кольцо, также исполненное в виде змеиного хвоста. Дверь, к его величайшему удивлению, отворилась, не издав ни малейшего звука. Петр шагнул внутрь и очутился в просторном холле с величественной мраморной лестницей, декорированной сложным, витиеватым цветочным узором, но устланной таким ветхим ковром, что сквозь него явственно просматривались чумазые мраморные ступени. Седой от пыли цветочный узор потускнел, а деревянные перила, все сплошь в царапинах и щербинах, оголяли свой остов сквозь прорехи облезшего лака. Невероятная роскошь соседствовала с невероятным же убожеством ― печальным наследием бесцеремонной эксплуатации произведения архитектурного искусства.
Петр торопливо поднялся по лестнице и очутился в единственном выставочном зале музея. Было тихо и безлюдно. Вокруг царил мягкий, пыльный сумрак, лишь кое-где пронизанный редкими лучами солнца, робко пробивавшимися через маленькие стрельчатые оконца. В воздухе отчетливо ощущался резкий запах смеси мяты и гвоздики, призванной бороться с молью, извечным проклятием подобных заведений.