Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 80)

Большое количество женских средств контрацепции позволяют считать саму контрацепцию не столько мужским, сколько женским делом. Важно и то, что нередко мужчины относили предохранение исключительно к женским практикам, полностью снимая ответственность за нежеланные беременности с себя. В частности, провинциальная дворянка в смятении писала, что во все новых беременностях муж винит ее, упрекая в том, что она «не умеет устроиться, чтобы не беременеть»[1656]. Замужняя женщина находилась в сложном положении. Если она не беременела или, наоборот, беременела слишком часто, это могло вызывать претензии со стороны мужа и близких родственников. Идеальная жена-мать должна была уметь подчинять себе процесс собственной репродукции.

Несмотря на доминирование критики в отношении специальных средств контрацепции, именно женщины индустриальной России начали активно прибегать к ней. В связи с этим врачи, о чем свидетельствуют страницы женских дневников, советовали контрацептивы именно женам, а не их мужьям. В высших классах предохранительные практики стали преимущественно женской прерогативой. Известные европейские акушеры и гинекологи направили свои усилия на изобретение всевозможных средств для предотвращения нежелательных беременностей. С другой стороны, контрацептивы, особенно женские, дали возможность дамам высшего сословия пользоваться репродуктивной свободой, без которой невозможен сам по себе процесс женского социального освобождения и эмансипации.

Проблема использования контрацепции стала особенно актуальной в 1910‐е годы. Медицинское сообщество предлагало сделать искусственную контрацепцию доступной для широких масс в качестве панацеи от «преступных выкидышей» и инфантицида. В своем докладе Я. Е. Выгодский, выступая на XII Пироговском съезде в 1913 году, подчеркивал: «Единственным практическим средством, уже в настоящее время значительно ограничивающим производство незаконного выкидыша и обещающим в будущем еще гораздо более значительное вытеснение этого зла, являются меры, предохраняющие от беременности. Нужно стремиться к усовершенствованию и распространению этих мер»[1657]. Научная дискуссия об использовании средств контрацепции проходила параллельно с рассмотрением вопросов, связанных с искусственным прерыванием беременности. Врач М. Покровская, противница абортов, защищала позицию разумно контролируемого деторождения, где женщина свободна в выборе, беременеть или нет.

В 1916 году известная американская феминистка Эмма Гольдман (дочь российских евреев, эмигрировавших в США), автор знаменитого трактата «Торговля женщинами», была арестована только за то, что распространяла информацию о противозачаточных средствах[1658]. Сложно наверняка утверждать, чем был вызван такой либерализм российского закона и профессионального сообщества. Можно предполагать, что в условиях масштабного распространения сифилиса, многочисленных абортов и детоубийств, большого количества брошенных детей использование средств контрацепции было единственной панацеей. Для большинства либерально настроенных врачей средства контрацепции являлись «предохранительным клапаном» от «преступных выкидышей», детоубийств и оставления детей. В то же время в обществе сохранялось амбивалентное отношение к контрацепции. Для большинства женщин она являлась аморальной, но в то же время к ней часто прибегали. Женские контрацептивы, вопреки критике, получили распространение в высших слоях общества, где не принято было прибегать к абортивным практикам. Не последнюю роль сыграли процессы женской эмансипации, разорения дворянского сословия, которые приводили к тому, что родители не способны были содержать значительное число детей.

В условиях пореформенной России наблюдался интенсивный процесс трансформации репродуктивного поведения в высших слоях общества, среди горожанок в сторону его рационализации. Вследствие либерализации страны, распада ценностей традиционной патриархальной семьи, разорения поместного дворянства, активизации публичной деятельности женщин, эмансипационного движения формировался новый тип брачности среди различных слоев общества. С высоты сегодняшнего дня очевидно, что за полстолетия в стране произошла невидимая демографическая революция, автономизировавшая сексуальное и прокреативное поведение. Рационализация их жизненных установок выразилась в существенном сокращении числа деторождений, повышении брачного возраста и возраста первой беременности. Новый тип рождаемости в России, схожий с европейским, сформировался чрезвычайно быстро – на протяжении одного поколения. Но в отличие от европейских стран он появился значительно позднее – со второй половины XIX века, что было связано с замедленными темпами буржуазного развития. Изменение женского репродуктивного поведения способствовало трансформации самого института материнства. Сокращение числа деторождений в женской жизни в условиях настойчивой пропаганды «сознательного материнства» вело к усилению внимания к рожденным детям, росту материнской ответственности, а в родительском воспитании – к распространению детоцентристской воспитательной концепции, предполагающей концентрацию интересов семьи главным образом на детях.

Изучение общественно-политического, медицинского и публицистического дискурсов второй половины XIX – начала XX века продемонстрировало, что со второй половины XIX века происходил процесс мифологизации материнства. До середины XIX века в России не было жестких стандартов, определявших материнское поведение. Обсуждение концептов идеального материнского поведения проходило под значительным влиянием западных идей. Врачи, педагоги, литераторы стали предъявлять к матерям широкие требования, тем самым конструируя модели их поведения. Материнство превращалось из естественной роли женщины в важнейший ее социальный статус и в общественный институт. К началу XX века присутствовали концепции «идеального» материнства: «сознательного», «экспертного», «профессионального», «интенсивного». В России зарождалось материнство в современном его понимании, при котором мать оказывалась активной участницей воспитательного процесса. Дети становились смыслом семейной жизни, ее центром («детоцентристские семьи»), а материнство – важнейшей сферой проявления гендерной идентичности женщин. В то же время за лозунгами «сознательного», «экспертного», «профессионального» материнства скрывалось бессознательное стремление части российского общества приостановить женскую эмансипацию, привязать женщин к семье и детям, убедить в том, что материнство – единственная важная социальная функция.

В ответ на рефлексию мужских представлений об идеальной женственности в среде эмансипированных женщин зарождались концепции «свободного» и «универсального» материнства. Впервые идеи «свободного материнства», выражавшие протест против патриархальных ценностей и попытки самостоятельно определять свои социальные роли, стали демонстрировать шестидесятницы. Получив законченную формулировку на Западе, идея «свободного материнства» получила распространение в России. Важной составляющей концепта «свободного материнства» стала идея женской репродуктивной свободы. Представительницы эмансипированных кругов рассматривали неконтролируемое деторождение как главное препятствие к развитию женской свободы и источник многих социальных проблем. Конструкт «свободного материнства» в наибольшей степени повлиял на развитие женской самоидентичности, так как он позволял женщине самостоятельно делать выбор в отношении собственных социальных ролей, а также давал возможность реализовываться в различных сферах деятельности. Обращение к теме материнства в высших слоях было ответной реакцией на женскую эмансипацию; в то время как реализация мер по охране материнства и младенчества (социальные меры реализовывались в крестьянской и рабочей среде) была призвана улучшить демографическую ситуацию. Представительницы социалистических взглядов в рассуждении о половой свободе и репродуктивных правах женщины фактически обосновали идею этакратического гендерного порядка, в основе которой – превращение материнства в важнейший социальный институт, которому государство оказывает широкую поддержку, тем самым освобождая женщин для общественного производства.

Во второй половине XIX – начале XX века стали появляться радикальные формы женского поведения, нарушавшие традиционный взгляд на основное предназначение женщины, отказ от деторождения. Отказ от материнства впервые стало практиковать молодое поколение 1860‐х. Деторождению они противопоставляли получение научного (в противовес домашнему) образования (в том числе профессионального), социальную активность. Для многих представительниц либерального феминизма начала XX века материнские роли также занимали второстепенное место. Либерально настроенные феминистки считали правильным посвятить себя личному совершенствованию, борьбе за женские права, а не отдаться служению семье и детям. Многие из них оставались бездетными либо ограничивались рождением одного-двоих детей. Ввиду незрелости социальных институтов (отсутствие поддержки материнства и детства), зависимого положения женщины в семье и обществе, доминирования принципа «разделения сфер» в семейной жизни, малого участия мужей в исполнении родительских функций, материнство зачастую являлось для «новых женщин» эпохи не сосредоточением женских радостей, а приговором, ставящим крест на их личной свободе и самореализации. Отрицание деторождения в собственной жизни становилось протестом против навязанного извне конструкта идеальной женственности и средством, позволяющим реализоваться на иных (кроме материнства) поприщах человеческой деятельности. Тенденция отказа от материнства была связана не только с идеологическими причинами, но и с экономическими. Распад патриархального типа семьи, рост числа разводов, необходимость самостоятельно обеспечивать себя затрудняли реализацию в области материнства.