Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 48)
Подавляющее большинство девочек, дневники которых удалось изучить, не представляли свою взрослую жизнь без замужества и материнства. «Какая же будет жизнь моя без них (детей. —
Однако с распространением идей феминизма, нигилизма, разрушением патриархальной семьи и традиционных ценностей все большее число девушек настороженно и даже негативно относились к замужеству. Некоторые из них в отношении многодетных матерей, беременных женщин употребляли термины «самки» и «эротоманки», полагая, что они уподобляются животному миру[1098]. Даже девушки, воспитанные в семьях с патриархальными ценностями, нередко отказывались следовать примеру матери. Весьма показательны размышления Татьяны Толстой. Она с жалостью писала о матери (Софья Андреевна рожала тринадцать раз, одиннадцать из ее детей выжили), которая в представлении дочери днем и ночью только и делала, что возилась с детьми. Такой жизненный сценарий не устраивал девушку. Для Татьяны более привлекательной казалась деятельность отца – творческая и интеллектуальная. Материнский самоотверженный труд по уходу за детьми и их воспитанию она называла «материнским рабством»[1099]. Вероятно, бессознательные страхи повторить участь матери оказали особое влияние на репродуктивные способности Татьяны. Ее многократные беременности заканчивались внутриутробной смертью плода либо скорой гибелью новорожденного.
Юная Любовь Дмитриевна Менделеева откровенно признавалась, что мысли о потенциальном материнстве приводили ее в ужас. Она сознавалась в ненависти к деторождению. «С ранней, ранней юности, предельным ужасом казалась мне всегда возможность иметь ребенка… Ничего так не ненавижу на свете, как материнство», – вспоминала Л. Менделеева[1100]. Свое состояние она характеризовала как «бунт» против деторождения. Накануне замужества мысли о возможной беременности настолько терзали ее, что она была готова отказаться от брака с «любимым Сашей»: «Когда стал приближаться срок нашей свадьбы с Сашей, я так мучилась этой возможностью, так бунтовало все мое существо…»[1101] Забеременев, она делала все, чтобы избавиться от своего положения. Материнский инстинкт в ней так и не проснулся. Рожденная девочка вскоре умерла. Л. Д. Менделеева-Блок писала, что наконец спасена от «прозы жизни».
Психиатр К. Хорни полагала, что отрицание материнского инстинкта у женщины может быть связано с конфликтами детства, а именно с разочарованием в собственном отце. «В последующем инстинктивное желание получить что-либо от мужчины может превратиться в карательное „урвать“ от него… Она… будет движима только одним: навредить самцу, использовать его и „высосать досуха“», – отмечала Хорни[1102]. Сложно судить, насколько гармоничными были отношения между юной Любой и ее знаменитым отцом Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Известно лишь, что разница в возрасте ее родителей была существенной (это был второй брак для Д. Менделеева). В. В. Розанов в одном из своих сочинений указывал на то, что Д. Менделеев чрезвычайно «тосковал и тревожился, пока его замужняя дочь не забеременела»[1103].
Независимо от своего отношения к материнству юные дворянки, интересовавшиеся подробностями зачатия, разрешения от беременности, представляли роды не иначе, как «страх», «страдание», «ужас», «смерть», «боль». Е. Дьяконова, которой еще не исполнилось двадцати лет, размышляла в дневнике: «В самом деле: женщина рождает ребенка среди страшных страданий, жизнь ее висит на волоске, она находится в прямой зависимости от искусства акушерки, а потом – от ухода»[1104]. На страницах дневника она передала интимный разговор с недавно родившей сестрой. Подробности родового процесса приводили юную девушку в ужас. Вера Варсанофьева признавалась, что боится иметь детей из‐за страха их смерти и нескончаемых болезней. Она вспоминала свою мать, которая дни и ночи проводила у постели больных детей, полностью отдаваясь служению им. Вера отказывалась ограничивать свою жизнь материнскими «хлопотами и страданиями»[1105]. Рождение ребенка для девушек представлялось «постыдным» актом[1106]. Многие из них признавались в том, что «с ужасом размышляли» о собственной фертильности.
Особый характер патриархального воспитания в дворянских семьях, замалчивание интимных подробностей супружеской жизни, депривация женской сексуальности рождали в сознании девушек трепетное волнение перед предстоящими отношениями с мужчинами и материнством. Источниками просвещения девиц выступали, как правило, старшие замужние сестры, близкие подруги, находившиеся в браке. Мать не была источником этих сакральных знаний для дочери. Это объяснялось особым характером общения между ними, наличием определенных границ, которые не принято было переходить. Традиционный характер взаимоотношений между родителями и детьми, впервые отмеченный в Домострое, предписывал некоторую официозность их общения. Невозможно было представить себе дворянку, посвящавшую свою юную дочь в особенности брачной жизни, интимных отношений, тайны рождения. В одной из переводных работ 1915 года, затрагивающих межполовые вопросы, указывалось: «…обсуждение грубо-чувственных половых отношений неуместно между родителями и детьми»[1107]. Считалось, что подобные беседы могут подорвать авторитет родителей, вызвать пренебрежение к ним со стороны подростков. В том случае, если ребенок задавал неуместный вопрос («Откуда берутся дети?»), рекомендовалось отвечать косвенными фактами, ссылаясь на Божественный закон и элементарные сведения из области ботаники. Специалисты советовали давать ответы «коротко», «по-деловому» и «по существу». Полагалось, что половое просвещение девушек должно было произойти «само собой»[1108]. Необходимо заметить и еще одну важную деталь.
Просвещенность девочек в сексуальных вопросах (даже наличие элементарных знаний) считалась свидетельством их распущенности и плохого нравственного воспитания. Показателен рассказ Леонида Кондратьева «Мерзкая девчонка», опубликованный в журнале «Семейное воспитание». Главная героиня – обычная восьмилетняя девочка. Гуляя с матерью, она вдруг стала задавать «неуместные вопросы» о лошади, увиденной на поляне. Ребенок интересовался: «Что это у нее такое?.. Вон там, на животе… большое и длинное?»[1109] Мать очень сконфузилась, девочка так и не получила ответа на интересующий вопрос, ее отругали и впредь запретили касаться подобных тем, называя при этом «мерзкой девчонкой».
Русская классическая литература содержит немало примеров сексуальной безграмотности дворянок. Долли Облонская, родственница Анны Карениной, несмотря на теплые отношения с матерью, была глубоко невежественна в половых вопросах накануне брака. Она язвительно вспоминала: «Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа. Я ничего не знала»[1110]. Долли указывала, что единственный случай, когда мать завела с ней интимную беседу, был связан с появлением первых регул. Другая героиня романа, Кити, отмечала, что мать рассказала ей историю знакомства с отцом только после того, когда сама девушка вышла замуж («Кити испытывала особенную прелесть в том, что она с матерью теперь могла говорить, как с равною, об этих самых главных вопросах в жизни женщины»)[1111].
Девочки не могли поведать матери о своей первой влюбленности, получить ее совета, задать интересующие вопросы только потому, что это считалось неприличным и предосудительным. Матери-дворянки сознательно избегали подобных тем. Показательна история Оли Олоховой. Она тяжело переживала первую влюбленность. Ей нездоровилось, в томлении дни напролет она проводила в своей комнате. Заподозрив неладное, мать завела с дочерью откровенный разговор. После того как Оля с трепетом рассказала матери о своих чувствах, та ее безмолвно «поцеловала… перекрестила и ушла»[1112].
Девочки могли долгое время не догадываться о характере сексуальных отношений, особенностях деторождения. Сакраментальные знания могли обрушиться на юные создания совершенно внезапно: после прочтения художественной книги, пролистывания страниц в учебниках по физиологии и акушерству, после случайно услышанного разговора на улице или дома. Любопытное описание полового просвещения было представлено в воспоминаниях знаменитой русской писательницы начала XX века Анастасии Вербицкой. По признаниям Вербицкой, впервые она узнала об интимных подробностях полового развития в первом классе гимназии. Ее одноклассницы втайне от родителей и учителей принесли медицинскую брошюру с откровенными анатомическими и физиологическими картинками, которую практически весь класс с упоением читал и рассматривал. Несмотря на давность описанных событий, писательница смогла передать чувства, которые она испытала, будучи юной девочкой: «Какое отчаяние овладело нами! Автор грозил разрушенным здоровьем, нервными болезнями, помешательством. Души всколыхнулись от темных предчувствий, от ужасной судьбы, ожидающей нас! Мы рыдали над нашей разбитой жизнью»[1113]. Ее искренне удивляло и возмущало то, что все без исключения матери, классные дамы, ежечасно обучавшие своих дочерей и учениц правильным манерам, грации, – никто не удосужился рассказать о самом главном – сути женского существа, характере интимных отношений, женской фертильности и предстоящем материнстве. «Почему так небрежно обошли важнейшие моменты в нашей жизни? Мы начали понимать нашу заброшенность, но от этого не было легче», – размышляла юная Настя Вербицкая[1114]. Для многих дворянок литература медицинского характера оставалась единственным источником полового просвещения. В. П. Багриновская, О. Олохова признавались, что подробно изучали работы В. Н. Жука, посвященные женской физиологии и материнству[1115]. Их удивляли подруги, которые, находясь в положении, могли ничего не знать о предстоящих испытаниях.