Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 49)
Мемуаристка М. Г. Морозова в своих воспоминаниях, посвященных институтской жизни 1910‐х годов, уделила особое внимание событию, благодаря которому она впервые осознала характер интимных отношений между мужчиной и женщиной, назвав его «просвещение». Она сообщала: «Вблизи меня в проходе столпилась небольшая группка моих одноклассниц. Между ними идет какой-то таинственный тихий разговор: „После свадьбы? Муж и жена? Что делают? Как это? Рождаются дети?“… Аня помолчала, как бы испытывая какое-то затруднение. Потом сложила пальцы левой руки в неплотный кулачок и, убрав все пальцы правой руки, кроме среднего, быстро сунула выставленный палец в кулачок левой. „Понимаешь?“ Я поняла… Я спросила Олю: „Аня говорит… Как ты думаешь, это правда?“ „Правда, Васенька, – ответила Оля. – Моя мама акушерка. У нее есть такая книга… Я прочла…“»[1116]. В данном свидетельстве книга по акушерству вновь предстает авторитетным источником девичьего сексуального просвещения.
От юных барышень пытались скрыть повседневные реалии и особенности быта замужних женщин. Педиатр и гигиенист В. В. Гориневский в конце XIX века отмечал особенность взаимоотношения матерей и дочерей в интеллигентных семьях: «Дочерей своих такая заботливая мать до поры до времени, т. е. до окончания учения, а иногда и до самого замужества совсем устраняет от домашних дел и дрязг»[1117]. Он полагал, что такой подход – основная ошибка «новых матерей», приводящая к тому, что девочки вступают в семейную жизнь совершенно не подготовленными, вследствие чего очень много страдают. Ни в одном из детских дневников не удалось обнаружить описания беременностей собственной матери. Не совсем понятно, почему девочек не удивляли перемены в материнском организме? Догадывались ли они о скором появлении нового члена семьи? Как переживали это? То ли они действительно не осознавали происходившего, то ли разговоры на эту тему пресекались старшими членами семьи. Сложно представить, что девочки, находясь в замкнутом пространстве семьи, не обращали внимания на существенные изменения в материнском теле. Очевидно, детей никак не готовили к тому, что у них появятся братья или сестры, не фиксировали внимание на особенности внутриутробного развития плода. Находясь в положении, дворянки скрывали этот факт от своих детей, облачаясь в свободные одежды. Иногда матери отмечали, что их новое состояние вызывало некоторое смущение у старших детей (в особенности у девочек). О. В. Палей указывала на то, что ее дочери очень «конфузились»[1118] ее нового положения. Однако никаких вопросов ей не задавали, молчала и мать. Появление на свет нового члена семьи было полной неожиданностью для детей, одномоментным актом, схожим с волшебством. В сознании семилетнего ребенка это событие представлялось таким образом: «На Рождество, после шумной елки, нас вдруг загнали в детскую и велели сидеть смирно… В спальне у мамочки водворилась тьма. Запахло лекарствами, а наутро мы узнали, что у нас родился брат»[1119].
Тринадцатилетняя Оля подробно описала свое первое знакомство с новорожденным братом. Она также не была готова к этому событию, несмотря на свой подростковый возраст. Впервые увиденное, только что родившееся существо потрясло ее до глубины души. Все говорило о том, что девочка переживала серьезную психологическую травму. Во время родов матери, о которых Оля не догадывалась, ее изолировали, поместив в отдельную комнату. Затем наступило время знакомства: «Через несколько дней папа пришел ко мне, одел меня и повел к маме. Я соскучилась уже без нее и, побежав к детской, с шумом отворила дверь. Но Боже! Страшный крик приковал на минуту меня к порогу. Крик этот так испугал меня, что, не поздоровавшись с мамой, я побежала к бабушке в спальню, уткнулась в свою подушку и горько начала плакать. Никакие убеждения папы посмотреть маленькую „лялю“ не увенчались успехом. Я положительно не хотела пойти к маме и посмотреть „лялю“, которая так ужасно орет… Наконец, на другой день я согласилась пойти к маме. Поцеловав ее, я подошла к коляске, она была очень высока для меня. Папа поднял меня, и я увидала страшную красную куклу без волос. Рот у куклы искривился, открылся, и из синей щели страшный крик. Я испугалась, охватив папину шею руками, закричала. Нет! „Моя Эличка гораздо лучше“, – сказала я и, еще поцеловав маму, лежавшую в постели, ушла играть»[1120]. Взрослые особенно не заботились о чувствах, эмоциональных переживаниях своих старших детей. Оля признавалась, что с первых минут возненавидела увиденное существо. Она с обидой описывала дальнейшие семейные отношения: ее били, бранили за любые провинности, не разбирая, отчего плачет брат. Очевидно, родителей не волновал вопрос взаимоотношения детей, они никак не считались с формирующейся личностью девочки, не брали в расчет ревность старшей дочери к тому вниманию, которое было адресовано младшему брату.
Беременность «публичных» женщин всячески пытались скрыть от глаз юных девиц. С 1880‐х годов известность получила попытка запретить беременным учительницам появляться в женских гимназиях, дабы не смущать гимназисток. Кроме того, несмотря на многочисленность и широкий возрастной состав детей в дворянских семьях, старших дочерей, как правило, не допускали к воспитанию малолетних детей. Складывалась парадоксальная ситуация: находясь под одной крышей с новорожденными братьями и сестрами, юные дворянки не имели никакого представления об особенностях ухода за грудными детьми. Популярная в начале XX века в России писательница Надежда Александровна Лухманова указывала на этот, как она считала, «недочет» женского семейного воспитания: «У нас девушку в семье удаляют от новорожденного, ей как бы неприлично заглядывать за эту завесу, разделяющую поэзию брака от реальной сути»[1121]. Е. И. Конради признавалась, что когда в первый раз стала матерью, то уровень ее знаний был ничтожным, а степень невежества – ужасающей: «Я была настолько невежественна, насколько может быть невежественна молодая женщина, ничего не знающая о маленьких детях, кроме того, что можно о них вычитать в популярных руководствах». Педагоги, врачи, общественные деятели стали указывать на полнейшую неподготовленность девочек из интеллигентных классов ни к обязанностям жены, ни к обязанностям матери. В связи с этим звучали радикальные заявления о том, что женщина «может быть всем, чем угодно, но только не матерью»[1122].
В начале XX века стали появляться либерально настроенные врачи, общественные деятели (М. И. Покровская, А. С. Вирениус, Л. В. Словцова, В. М. Бехтерев, В. Н. Половцева, Г. Роков[1123]), которые стали указывать на важность полового просвещения матерью своих детей. Современная исследовательница Л. Энгельштейн видела в этом акте не только цель сексуального воспитания молодежи, но и желание увеличить значимость женщины-матери, которая призвана была осуществить «равноправие женщин, считавшееся необходимым условием усиления их дисциплинирующего влияния на общественную жизнь с помощью индивидуального вмешательства»[1124].
Сакрализация деторождения, табуирование элементарных знаний относительно беременности и родов приводили к печальным последствиям. Многие девочки испытывали страх перед материнством и отказывались в будущем иметь детей. Присутствовали и другие крайности: уже беременные женщины могли не иметь представления об особенностях родового процесса. Встречались дамы в положении, которые были убеждены, что им будут «разрезать живот» и «вынимать» оттуда ребенка[1125].
Многие девочки имели смутное представление о семейной жизни. Родители чаще демонстрировали безоблачную атмосферу семейного счастья. Дети не догадывались о тяготах материнского долга, о жестокостях со стороны мужа, о терзаниях матери и ее душевном одиночестве. С одной стороны, сокрытие семейных ссор благотворно влияло на детскую психику. С другой – создавало ошибочные представления о жизни замужней женщины. Для многих девушек «прозрение» наступало только после того, как они сами выходили замуж. Иллюзия сконструированного старшими «маминого счастья» исчезала.
«Революция» в сексуальном просвещении молодежи наступила в начале XX века. Американский историк Р. Стайтс, изучавший женское движение в России, Л. Энгельштейн, И. С. Кон, Н. Л. Пушкарева, исследовавшие сексуальную культуру российского населения, в один голос заявляли о том, что революционные события, с одной стороны, и декадентские течения в литературе – с другой, легализовали тему половых отношений. Процесс эмансипации женской сексуальности в России начался значительно раньше – на страницах разноликих литературных произведений 1860–1870‐х годов. В 1900‐е годы половой вопрос стал предметом публичных обсуждений. Декадентские мотивы способствовали распространению идей «свободной любви».
Социальные катаклизмы, возникавшее вслед за ними аномичное состояние общества приводили к ослаблению социальных норм. Если в конце века считалось предосудительным появление молодой дворянки в компании мужчины в городском парке, то спустя десятилетие общество относилось к этому вполне сдержанно. Совместное участие молодежи в антиправительственных подпольных движениях сближало их на идеологической почве, делая традиционные нормы гендерного поведения рудиментом. Первыми, кто преодолевал патриархальные догмы, диктовавшие чопорные правила взаимоотношений между мужчинами и женщинами, были «новые женщины эпохи» (феминистки, нигилистки, либеральные писательницы). Многие из них признавались в существовании добрачных связей. Участница антиправительственных организаций, в том числе такой, как подпольное общество «Красный Крест», указывала на возмущение соседей ее поведением. «Моя жизнь у строгих немок была, конечно, нарушением всех этих правил о порядочности. Ко мне, незамужней, ежедневно приходил молодой… мужчина», – писала она в своих мемуарах[1126].