Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 45)

Следует заметить и еще одну особенность – спокойное отношение общества к подобным проявлениям детской сексуальности. Лесбийские отношения учениц или намеки на них не вызывали осуждения окружающих. Сложно представить, что учительницы, наставницы, сами вышедшие из закрытых или полузакрытых учебных заведений, не догадывались о существовании подобных взаимоотношений между их подопечными. Кроме того, нужно учитывать и то, что произведения и автобиографии Л. Чарской, Н. Лухмановой, А. Вербицкой, в которых они описывали практики «обожания» учениц, были рассчитаны на массового читателя, среди которых большая часть – дети и подростки. Е. Н. Водовозова сообщала, что институтки охотно делились со своими родителями о том, кого они «обожают», «сколько раз в неделю» им удалось встретить «обожаемый предмет»[1055]. Она добавляла, что классные дамы никогда не наказывали их за сам факт «обожания», а только за нарушение дисциплины. Женщины-авторы без тени смущения повествовали об интимных отношениях между девочками, очевидно, не видя в этом ничего предосудительного. Основная причина состояла как раз-таки в отсутствии сексуального (плотского) подтекста в этих отношениях.

Л. Фадерман, изучавшая феномен однополой женской влюбленности в истории, пришла к выводу, что только в наши дни общество стало видеть иной подтекст в романтической дружбе между женщинами. Она полагала, что в традиционных обществах женщины воспринимались как существа асексуальные, а значит, и отношения между ними, даже самые близкие, являлись проявлением их духовности и чувствительности. С эмансипацией женщин в конце XIX века, по мнению исследовательницы, социальная терпимость к однополой влюбленности закончилась. Мужчины стали видеть в этих отношениях подрыв традиционных представлений о женской сексуальности, поэтому в данный период на Западе лесбийские связи стали рассматриваться как патология и опасное социальное явление[1056]. В России в начале XX века российское общество продолжало спокойно смотреть на однополую влюбленность публичных женщин, в то время как гомоэротические связи мужчин жестоко осуждались. Лесбийские отношения, распространенные в среде эпатажных представительниц Серебряного века, фактически были легализованы в дореволюционные годы. М. И. Цветаева воспевала однополую любовь, считая ее наиболее возвышенной и одухотворенной[1057]. Однополые связи были характерны не только для творческого бомонда. С либерализацией страны, раскрепощением общества в сексуальной сфере все чаще они встречались среди обычных горожанок[1058]. Женская бисексуальность не подвергалась критике, очевидно, по той причине, что ее не причисляли к разряду перверсий.

Если говорить о девочках-подростках, то однополая привязанность среди них была непродолжительной. Достигая рубежа полового созревания, их интерес к представительницам своего пола исчезал, а реверсии, как правило, не происходило. Чем объяснялся этот характер поведения?

М. И. Цветаева, очевидно пережившая подобные чувства, раскрывала свое видение этого противоречивого поведения женщин в «Письме к Амазонке». Она искренне считала, что достаточно часто («нормальный, естественный и жизненный случай») девушка «боится мужчины», поэтому изначально идет к женщине. Но, так же как и большинство девушек того времени, она понимала, что всей душой хочет быть матерью, мечтает о ребенке («женском хлебе насущном»). Ей принадлежат строки «Как хотелось бы иметь ребенка – но не от мужчины! Как хотелось бы ребенка – но только моего!»[1059] Она полагала, что единственным досадным недоразумением лесбийских отношений является зов природы – инстинкт материнства, который в конечном счете приводил к разрыву влюбленных. М. Цветаева писала: «Ребенок: единственная уязвимость, рушащая все дело. Единственное, что спасает дело мужчины. И человечества»[1060]. В итоге желание породить на свет новое существо, по мнению русской поэтессы, толкало юную женщину в объятия к своему «врагу» – мужчине[1061].

С помощью «сердечных подруг» девочки, в отсутствие представителей противоположного пола, обретали собственную гендерную идентичность, бессознательно развивая свою сексуальность и чувственность. К. Хорни полагала, что гомосексуальные влечения у девочек могут быть как сознательными, так и неосознанными[1062]. Изучение обожательских отношений между девочками-подростками во второй половине XIX – начале XX века в России убедительно доказывает, что по большей части они носили бессознательный характер, то есть их участницы не чувствовали сексуального подтекста в своей дружбе. Обожательские отношения исчерпывались к шестнадцати-восемнадцати годам. Для будущего самоутверждения нужен был другой объект, более недоступный и более непонятный. Представительницы своего пола мало подходили на эту роль, так как становились неинтересными для преклонения. В дальнейшем только Другой в лице непонятного и недосягаемого мужчины мог занять это место, так как его образ обещал более захватывающие, страстные отношения. К тому же в обществе, где доминировал мужчина, потребность в самоутверждении через мужское признание была особенно актуальной. З. Фрейд считал такое поведение вполне естественным. Он отмечал, что влечение, возникающее к представителям своего же пола в период до полового созревания, как правило, совершенно исчезает в дальнейшей половой жизни, «составляя отдельный эпизод на пути нормального развития»[1063]. Впоследствии девочки, так страстно описывавшие отношения с подругами, имели связи исключительно гетеросексуального характера. Изучение их биографий свидетельствует в пользу отсутствия бисексуального поведения в будущем.

Девичьи представления о супружестве, семейной жизни и материнстве

Первая брачная ночь для дворянок, живших в мире многочисленных условностей и доминирования социального контроля над сферой их личной жизни, становилась дверью в новую, взрослую жизнь. По сути, она являлась своеобразной инициацией. Описание первой брачной ночи в женской мемуаристике практически не встречается, в отличие от мужской автодокументалистики. Это свидетельствует о том, что для дворянок сфера сексуальных отношений продолжала оставаться табуированной и неприличной не только для обсуждения, но и для рефлексивных размышлений на страницах собственных дневников. Надо учитывать и то, что женские воспоминания о первой брачной ночи были отягощены тяжелейшими переживаниями. В связи с этим дворянки стремились вычеркнуть из памяти все драматичные эпизоды приобщения к половым отношениям. Даже название полового акта в личных документах они старались избегать, употребляя для его обозначения слова с меньшей смысловой нагрузкой: «близость», «связь», «двойная связь», «двойная жизнь», глагол «сошлась». В. Калицкая, первая супруга А. Грина, писала: «Мы были уже близки с Александром Степановичем… В конце лета 1907 года исполнилась первая годовщина нашей близости…»[1064]

Для девушек, вступавших в брак, первый опыт интимных отношений становился крахом всех иллюзий относительно святости семейного союза и романтической любви между мужчиной и женщиной. М. Цветаева в известном произведении «Письмо к Амазонке» выразила сложные чувства, пережитые ею во времена расставания с девичеством. Цветаева сравнивала первые сексуальные отношения с мужчиной с «болью», с проникновением «чужеродного» в себя, с «изменой своей душе»[1065]. В женском восприятии они превращались в кошмар, доходивший до нервных потрясений. В данном случае находят подтверждение слова известного психиатра К. Хорни, которая описывала изменения в поведении ряда женщин, впервые вступивших в брак: «Часто можно наблюдать, как при этом рушится ее чувство самодостаточности и самоуверенность, и неожиданно веселая, способная и независимая девушка превращается в глубоко неудовлетворенную женщину, потрясенную ощущением своей ничтожности, легко впадающую в депрессию…»[1066]

О собственной сексуальной инфантильности вспоминала А. А. Знаменская: «Я вышла замуж в 16 лет. В 15 лет я была уже невестой. У меня даже ни разу не являлось желание почувствовать своего жениха, когда он обнимал или целовал меня, я неумело отвечала ему. Меня интересовал приезд его, переписка с ним, но и только»[1067]. Репрессированная девичья сексуальность, непросвещенность в половых вопросах превращали первую брачную ночь в насильственный акт над женщиной. А. Знаменская признавалась, что физическая близость доставляла ей много страданий, а страсть к мужчине она впервые испытала только в 37 лет. Несмотря на относительную просвещенность в вопросах половых отношений, другая мемуаристка, двадцатилетняя Елизавета Дьяконова с ужасом представляла возможные сексуальные отношения, сравнивая женщину с «овцой», которую неизвестно когда «заколют»[1068].

Положение девушек осложнялось тем, что их матери ни до свадьбы, ни во время приготовления к ней не пытались подготовить дочерей к испытанию первой брачной ночи. Провинциальная дворянка Александра Глинка рассказывала, что накануне замужества проводила много времени с матерью, они трепетно готовились к этому событию, шили приданое, разговаривали о церемонии, о месте жительства молодоженов. Однако мать и словом не обмолвилась об особенностях интимной жизни замужней женщины. Александра вспоминала, что она испытывала шок от первого опыта брачной ночи. Страстные ласки мужа явились для нее настоящим потрясением. Не выдержав напряжения, Александра, как и многие последующие ночи, всевозможными способами «сторонилась и убегала от его ласк»[1069]. Раннее замужество, неподготовленность к браку приводили к тому, что биологически готовые к выполнению репродуктивных функций, психически молодые женщины не осознавали этих важных перемен в своей жизни, оставаясь все еще детьми.