Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 27)

Воспроизводству межродовых матримониальных практик способствовали действовавшие в дворянской среде, как и в крестьянской, брачные посредницы-профессионалы. Мемуаристка А. П. Керн, например, назвала свою сваху «передательницей генеральских желаний»[669]. В роли свах могли выступать замужние дворянки, причем некогда удачно просватанная женщина считала своим долгом выступить в аналогичном качестве по отношению к кому-то из родных своей бывшей свахи. Мемуарист М. П. Загряжский вспоминал по этому поводу: «Анна Петр[овна]… сажает меня возле себя, и начинает говорить: „Тебе не известно, я обязана твоей матушке. По милости ее я благополучна, счастлива за Д. С. Хочу отплатить тем же“»[670].

Если в крестьянской среде функции свах и акушерок часто выполняли одни и те же женщины, то в дворянской – они были разделены.

История несостоявшегося замужества Софьи Бахметевой демонстрирует в большей степени светский аспект процедуры, предшествовавшей вступлению дворянской девушки в брак. Однако эта процедура, особенно в провинциальной дворянской среде, имела выраженную религиозную коннотацию.

Выход замуж мыслился дворянской девушкой как своего рода рубеж, причем не просто отделявший друг от друга два разных этапа ее жизни, а обозначавший момент, с которого ее социальное существование обретало подлинную полноту и она как бы вступала на «предопределенный» ей жизненный путь. Девушки-невесты писали о себе: «Участь моя теперь решена и; благодаря Господа, я совершенно счастлива»[671]; «Теперь от Тетиньки Марьи Логиновны вы знаете что участь моя решена…»[672].

Замужество означало для них принципиально иную повседневность, связанную с исполнением новых обязанностей: «Это время для меня было очень тяжелое, теперь по немногу начинаю привыкать к новому образу жизни. Маминька благословила нас в Вознесение, и я с Божиею помощию буду старатся исполнять долг свой»[673].

Принятие решения о выходе замуж не было простым для дворянской девушки и сопровождалось ее душевными переживаниями: «Маша прежде была очень скучна и много плакала но теперь как уже решилась Слава Богу весела…»[674] Причина – в психологическом страхе перед «неизвестным»[675] и вместе с тем, возможно, в христианском понимании своей ответственности перед Богом. Разумеется, внутренние терзания девушки усугублялись неприятием претендента на роль жениха. В памяти 70-летней мемуаристки А. П. Керн сохранились первые впечатления, полученные ею, 16-летней девушкой, о «герое ста сражений»[676], который «восхотел посвататься»[677] за нее: «Этот доблестный генерал так мне был противен, что я не могла говорить с ним»[678].

Православное мировосприятие дворянских девушек делало необходимым родительское благословение брака. Даже взрослые женихи усматривали в благословении старших особый смысл. «Прошу вашего благословения не как пустой формальности, – обращался к родителям А. С. Пушкин, – но с внутренним убеждением, что это благословение необходимо для моего благополучия – и да будет вторая половина моего существования более для вас утешительна, чем моя печальная молодость»[679]. Мистическое значение родительского благословения становится очевидным из письма (хотя речь в нем идет о другом вопросе), адресованного взрослым сыном, поручиком[680] Михаилом Федоровичем Апыхтиным, своей матери, Ольге Михайловне Апыхтиной: «…Воля же ваша есть для меня закон, и мы… должны… доставлять вам всякое спокойствие и утешение, а иначе без Благословения вашего не будет на нас и благословения Божияго…»[681]

Родители благословляли дочерей на вступление в брак святыми иконами, обширные перечни которых обычно включались в тексты приданых росписей и могли предваряться формулой: «…а во благословение за ней дочерью своей даю вначале Божие Милосердие святые образа да приданого…»[682] Княжна Наталья Петровна Черкасская, выданная 10 мая 1760 года замуж за прапорщика лейб-гвардии Преображенского полка Степана Степановича Загряжского, получила в знак благословения от отца, генерал-лейтенанта, а позднее генерал-аншефа, и премьер-майора лейб-гвардии Конного полка князя Петра Борисовича Черкасского, образа Иверской иконы Божией Матери, Казанской иконы Божией Матери, Рождества Пресвятой богородицы, иконы Божией Матери, именуемой «Троеручица», святителя Димитрия Ростовского, мучеников и исповедников Гурия, Самона и Авива, мучеников Ермила и Стратоника, мучеников Адриана и Наталии[683]. Кашинский помещик титулярный советник Василий Борисович Суворов благословил свою дочь Наталью Васильевну, урожденную Суворову, вступившую 5 мая 1760 года в брак с кашинским помещиком капитаном Никитой Павловичем Каржядиным[684], «Образом Умиления Богоматери Образом Николая Чудотворца… Образом Макария Калязинскаго Чудотворца»[685]. При этом в приданой росписи отмечалось, что она получила благословение обоих родителей: «Благословение вкупе отчее и матернее дочери вашей Наталье Васильевне Суворовои…»[686] Другую свою дочь, Агафью Васильевну, В. Б. Суворов выдал замуж за кашинского помещика сержанта Григория Федоровича Карачинского[687] и, как видно из составленной 20 апреля 1770 года «росписи приданому», благословил «образом Знамения Богоматери… образом Тифинския (Тихвинской. – А. Б.) Богоматери… образом Богоматери всем Скорбящим радосте… образом Великомученицы Екатерины… сприкладом скрестом серебреным распятия Христова малым, образом Благоверныя княгини Анны… образом Воскресения Христова местным»[688]. Подобные перечни дают представление о наиболее почитаемых среди провинциальных дворян православных иконах – различных образах Богоматери, святых покровителей брака и семьи и местночтимых святых. Процедура благословения родителями дочери и ее жениха воспроизведена А. С. Пушкиным в наброске «Участь моя решена. Я женюсь…»:

«Позвали Наденьку; она вошла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образа Николая Чудотворца и Казанской Богоматери. Нас благословили»[689].

Перед иконой, которой мать благословляла на брак дворянскую девушку и которая сопровождала ее после отъезда из дома, по ее заказу могли отслужить молебен: «Пашинька Романович незабыла взять свой образ из церкви и отслужить молебен ее Маминька им благословила»[690]. Вера в благодать, исходившую от такой иконы, была особенно велика. Благословение матери невесты имело большое значение в равной степени как для нее самой, так и для ее жениха: «Накануне нашего отъезда сестрица Л<юбовь> Л<оггиновна> благословила князя и Машу он поехал в восхищении…»[691] Для дворянской девушки важно было получить также и благословение родственников. Так, в июле 1836 года Прасковья Степановна, урожденная Рыкачева, просила своего дядю генерал-майора Николая Логгиновича Манзея[692], приходившегося родным братом ее матери Надежде Логгиновне Рыкачевой, урожденной Манзей, благословить ее на брак с Евгением Михайловичем Романовичем, что тот и согласился сделать. Одна ее тетушка сообщала об этом другой: «…Пашинька звала братца Н<иколая> Л<оггиновича> благословить ее квенцу что он и обещал…»[693] 19 июля 1836 года из вышневолоцкого имения Боровно он обратился в письме к сестре Вере Логгиновне Манзей, находившейся в то время в Москве, с просьбой прислать ему точно такой же образ, как тот, который ранее был приобретен им для благословения другой племянницы – Марии Ивановны, урожденной Мельницкой, дочери Любови Логгиновны Мельницкой, урожденной Манзей: «Милая Сестрица я к вам с покорнейшею прозьбою потрудитесь моя родная выслать мне по почте такой же образ какой я купил для Маши. Пашинька желает то же, чтоб я ее благословил…»[694]

В дворянских семьях, происходивших по женской линии из рода Манзей, сложилась определенная традиция благословения невесты дядей по материнской линии.

В письмах к родным выходившая замуж дворянская девушка должна была представить им своего избранника – жениха или уже мужа – и попросить их о родственном отношении к нему: «Любезный дедушка! Имею счастие известить вас наконец о свадьбе моей и препоручаю мужа моего вашему милостивому расположению»[695]; «Все ето время сбиралась писать вам моя радная… надеялась лично… отрекомендовать вам Евгенья Михайловича <…> Позвольте мне просить… вас безценнейшая радная моя Тетинька не оставить его вашим родственным расположением мы оба будем употреблять всевозможныя старания заслуживать онаго… со слезами прошу вас не оставить вашей лаской… того кому я вверяю судьбу свою на всю жизнь»[696]; «…позвольте мне иметь счастие отрекомендовать вам Евгения Михайловича и просить вас не оставить его вашим милостивым расположением и ласкою…»[697]; «Прошу вас, моя родная тетинька, принять его (Арсения Степановича. – А. Б.) в число родных: он будет старатся это заслуживать»[698].

В свою очередь, жених посредством особых рекомендательных писем обращался к ним с просьбой принять его в круг родственников: «Позвольте мне иметь честь Вам рекомендовать себя и просить Вас неоставить меня своим родственным расположением…»[699]; «…прося Вас принять меня в число ваших родных, щитаю приятною обязанностию стораться заслуживать ваше родственное разположение»[700].

Важную роль в представлении жениха родным невесты играла ее мать: «…потому то сестрица Л<юбовь> Л<оггиновна> сама сюда не едит рекомендовать князя (жениха дочери. – А. Б.)»[701]; «…всего бы лучше Надежды Логиновны поскорее сюда приехать и Пашинькой и жениха дать нам посмотреть»[702]; «…теперь мая радная уже думаю праводить Пашиньку. После свадьбы и отрекомендовать ее будущаго супруга вам лична…»[703].