Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 26)

Определенный интерес представляет культурный облик С. А. Бахметевой, сформировавшийся во многом в первой половине XIX века, но особую роль для характеристики которого могут сыграть некоторые историко-биографические сведения, известные о ней как о жене графа А. К. Толстого и относящиеся уже ко второй половине XIX века. Современники отмечали «ее необыкновенный ум и образованность»[623], она знала четырнадцать иностранных языков[624], большую часть из которых выучила сама в течение жизни, уже после окончания института. В этой связи интересно замечание графа А. К. Толстого в письме к другу, беллетристу и журналисту Б. М. Маркевичу, от 9 января 1859 года о том, что «Софья Андреевна и Варвара Сергеевна занимаются польским языком, и притом – каждый день»[625]. Софья Андреевна была знакома и общалась с выдающимися деятелями русской культуры XIX века, такими как И. С. Тургенев[626], Я. П. Полонский[627], К. К. Павлова[628], Н. И. Костомаров[629], А. А. Фет[630] и другие. Именно ей, когда она была уже вдовой графа Толстого, А. А. Фет посвятил стихотворение «Где средь иного поколенья…»[631]. Говоря словами А. Тархова, «С. А. Толстую Фет считал одной из самых блестящих и интересных женщин своего времени»[632].

Тем не менее, возможно, как никакую другую женщину, ее всю жизнь сопровождали людские пересуды и кривотолки. Ей приписывали «лживость и расчет»[633], упрекали в том, что «она всегда была неискренна, как будто всегда разыгрывала какую-то роль»[634], «притворялась постоянно и как будто что-то в себе таила»[635], считали, что «ее сердце остается холодным и неспособным к любви, но она прекрасно играет свою роль»[636]. Литературовед Г. И. Стафеев утверждает, что «Софья Андреевна… была женщиной холодного, расчетливого и скептического ума, которая всю жизнь носила маску, соответствующую обстоятельствам, чтобы полнее использовать их в своих интересах; все силы своей актерской души она употребляла на сокрытие того, что действительно находилось в ее душе, причин и сущности ее продуманной игры»[637].

Что же могло послужить причиной для своего рода скандальной известности ее личности в светском обществе XIX века и для столь неодобрительных суждений о ней некоторых знавших ее людей?

Во-первых, отягченное дуэлью и гибелью брата расторжение помолвки с князем Вяземским, в подробности чего был посвящен весь «свет» вплоть до императора. Познакомившись в 1851 году с двадцатичетырехлетней Софьей Андреевной «средь шумного бала, случайно»[638] и написав под впечатлением первой встречи известное стихотворение[639], положенное позднее на музыку П. И. Чайковским[640], граф А. К. Толстой обратил внимание на «тайну», которая ее «покрывала черты»[641]. В одном из писем, датированном также 1851 годом, он, имея в виду, как справедливо считает И. Г. Ямпольский, в том числе и вышеупомянутые обстоятельства, обращался к ней со словами: «Бедное дитя, с тех пор, как ты брошена в жизнь, ты знала только бури и грозы»[642].

Во-вторых, разрыв, а затем и развод, с первым мужем, «конногвардейским полковником Л. Ф. Миллером»[643], и внебрачная связь с графом А. К. Толстым[644]. По словам И. Г. Ямпольского, брак Софьи Бахметевой с Миллером был «неудачным»[645]. Еще будучи замужем, в 1855 году, «Софья Андреевна, презрев все светския условности, приехала в зараженный тифом город»[646] Одессу, где в то время в составе «новообразованного стрелкового полка императорской фамилии»[647] находился отправившийся «добровольцем»[648] на Крымскую войну и тяжело заболевший в результате вспыхнувшей там эпидемии Толстой, «чтобы ходить за дорогим человеком»[649]. Тем не менее особенно противилась их отношениям мать поэта, графиня Анна Алексеевна Толстая, урожденная Перовская (1801–1857)[650], которая «не могла примириться с мыслью, что Алексей Константинович свяжет свою жизнь с замужней женщиной»[651], а потому, как утверждает А. А. Кондратьев, при ее жизни «Софья Андреевна не пыталась сделаться женою Толстого»[652]. В отношении времени и места заключения их брака имеются различные точки зрения. По мнению В. Покровского, «в 1857 году Софья Андреевна, получив развод от своего мужа, Л. Ф. Миллера, сделалась женою графа А. К. Толстого»[653]. Однако в письме к Б. Ауэрбаху от 20 марта 1863 года Алексей Константинович именовал ее «госпожой Бахметевой»[654], из чего И. Г. Ямпольский заключает, что «бракоразводный процесс с Л. Ф. Миллером был к тому времени закончен»[655]. Он утверждает также, что «ее брак с Толстым был официально оформлен 3 (15) апреля 1863 года в Лейпциге»[656]. Г. И. Стафеев же считает, что они поженились в 1863 году в Дрездене[657]. Как бы то ни было, брак с графом А. К. Толстым должен был сделать Софью Андреевну, урожденную Бахметеву, счастливой после всех перенесенных ею, начиная с юности, страданий и испытаний. В авторитетном энциклопедическом издании начала XX века говорится, что «письма его к жене, относящиеся к последним годам его жизни, дышат такой же нежностью, как и в первые годы этого очень счастливого брака»[658]. Например, в письме от 10 (22) июля 1870 года граф А. К. Толстой писал Софье Андреевне: «Вот я здесь опять, и мне тяжело на сердце, когда вижу опять эти улицы, эту гостиницу и эту комнату без тебя. Я только что приехал в 31/4 часа утра и не могу лечь, не сказав тебе то, что говорю тебе уже 20 лет, – что я не могу жить без тебя, что ты мое единственное сокровище на земле, и я плачу над этим письмом, как плакал 20 лет тому назад. Кровь застывает в сердце при одной мысли, что я могу тебя потерять, – и я себе говорю: как ужасно глупо расставаться! Думая о тебе, я в твоем образе не вижу ни одной тени, ни одной, всё – лишь свет и счастие…»[659].

Тем не менее история с несостоявшимся замужеством и дуэлью брата с князем Вяземским давала о себе знать на протяжении всей ее жизни в виде тянувшегося за ней шлейфа сплетен. Уже в молодости это сказывалось на ее внутреннем душевном состоянии, приводя к тому, что «даже и в самые лучшие минуты» ее «волновали какая-нибудь неотвязная забота, какое-нибудь предчувствие, какое-нибудь опасение»[660].

Анализ культурного облика Софьи Бахметевой и перипетий помолвки ее с князем Вяземским показывает, насколько важное значение в жизни дворянской девушки XIX века имело все, что касалось ее замужества. То, за кого и как дворянка выходила замуж, какие обстоятельства этому сопутствовали, насколько были соблюдены действовавшие в дворянской среде социально-этические нормы вступления в брак, в решающей мере определяло ее дальнейшую публичную репутацию, игравшую, в свою очередь, на всех этапах ее жизненного пути весьма существенную и даже культурно значимую роль.

Также обращает на себя внимание парадоксальное обстоятельство, что и С. А. Бахметева, по первому мужу Миллер, и князь Г. Н. Вяземский впоследствии связали свои судьбы с представителями рода графов Толстых[661]. Кроме того, тетка князя Вяземского, графиня М. Г. Разумовская, урожденная княжна Вяземская, была женой графа Льва Кирилловича Разумовского, который приходился дядей Алексею Алексеевичу Перовскому[662] (известному под писательским псевдонимом Антоний Погорельский), а тот, в свою очередь, – родным дядей графу Алексею Константиновичу Толстому[663], мужу Софьи Бахметевой. Все это еще раз подтверждает высказанную выше мысль о замкнутом характере воспроизводства родственных связей в российском дворянском сообществе[664].

Таким образом, процедура, предшествовавшая непосредственному заключению брака во время церковного таинства венчания, способствовала достижению своего рода социального соглашения между родителями жениха и невесты как представителями определенных дворянских родов. Роль в этой процедуре девушки, для которой замужество означало формальный переход из рода отца в род мужа, представляется весьма условной. Несмотря на то что ее активное участие в достижении брачных договоренностей сводилось к минимуму, соблюдение противоположной стороной обязательств по отношению к ней являлось своеобразным критерием нормативности заключения брака. В случае если поведение дворянина вело к нарушению предварительного брачного соглашения, оно считалось не соответствовавшим нормам дворянского поведения вообще: «…она (В. П. Бахметева. – А. Б.) сама как мать могла ли желать, что бы сын ея Юрий отыскивал обиды их на Князе Вяземском она успокоивала его и убеждала к должному презрению по действиям Князя Вяземскаго не заслуживающаго уже ни какого благороднаго с ним сношения»[665]. Российское дворянское сообщество вполне подтверждает действенность этнологической концепции «обмена женщинами» Гейл Рубин. В обменных брачных отношениях, увенчивающихся созданием социальной организации, женщина выступает как «канал родственной связи»[666]. По выражению Г. Рубин, «женщины не имеют возможности осознать выгоду от своего собственного обращения»[667]. В подтверждение она цитирует создателя французской школы этнологического структурализма Клода Леви-Стросса, специально изучавшего системы родства на широком этнографическом материале и пришедшего к следующему заключению: «Отношение обмена, создающее брак, устанавливается не между мужчиной и женщиной, а между двумя группами мужчин, при этом женщины фигурируют лишь в качестве одного из предметов обмена, а не в качестве партнеров… Это справедливо даже тогда, когда принимаются во внимание чувства девушки, что, более того, обычно и происходит. Уступая предлагаемому союзу, она идет на обмен и создает его, но не может изменить его природу»[668].