Следует отметить, что после заключения брака дворянин подписывал письма, обращенные к родственникам жены, в соответствии со степенью родства, в которой его жена состояла по отношению к каждому из них. Например, князь Арсений Степанович Путятин, женившись на Марии Ивановне, урожденной Мельницкой, стал называть ее родных тетушек В. Л. Манзей, М. Л. Манзей и Н. Л. Рыкачеву «тетиньками», а себя – их «племянником»[704].
Для дворянской девушки замужество должно было означать изменение качества взаимоотношений между нею и родственниками ее мужа. Надежда Ознобишина, упоминая в письме к А. В. Кафтыревой о своей будущей невестке Вере, надеялась на то, что со временем, благодаря участию сына Николая, они смогут относиться друг к другу «как мать и дочь»: «…дай Бог чтоб я нашла в ней такую же добрую дочь как мая Люба, последнее покажет время, впротчем в этим отношении много зависит и от мужа, а так как Николя доброй сын, то я уверена что и Верочка его будет видить во мне мать а не свекровь…»[705] Очевидно, в ее представлении такие взаимоотношения между ними наиболее полно соответствовали нормам повседневного христианского общежития и родственного общения, а вместе с тем выражали социальную адаптацию в новой семье.
Все основные события, связанные с замужеством дворянской девушки, соотносились с церковным календарем и приурочивались к религиозным праздникам. В 1836 году М. И. Мельницкая и ее будущий муж, князь А. С. Путятин, получили благословение ее матери Л. Л. Мельницкой в день Вознесения Господня: «Маминька благословила нас в Вознесение…»[706] В День Святой Троицы между матерью невесты и женихом должен был состояться так называемый сговор. Сестра невесты, Софья Мельницкая, делилась новостью с тетушкой: «…Если князь Пут<ятин> приедит к Троице Маминька хочет в этот праздник сделать Машинькин сговор…»[707] Особую торжественность брачному сговору Марии Мельницкой должно было придать то, что День Святой Троицы отмечали как престольный праздник храма, в который ходили Мельницкие: «Мы теперь живем в Бологом… дожидаем к Троицы Князя у нас храм во имя Пресвятой Троицы и мы празднуем етот день…»[708]
Именно брак по сговору[709] считался на протяжении всего исследуемого периода нормативной формой заключения брака: «Параковья Фадеевна сгаварила свою Сашиньку за Правиянскаго полковника»[710]. Сговор служил индикатором социального и имущественного положения вступающих в матримониальный союз. Если у дворянской элиты в XVIII веке принято было приглашать «знатное собрание» вплоть до «Императорской фамилии»[711], то в провинциальной среде сговор обычно происходил в присутствии только «собрания ближних родных»[712], соответственно в обручении или благословении принимали участие, в одном случае, церковные иерархи («один архиерей и два архимандрита»[713]), в другом – приходской священник («поп»[714]). По времени суток сговор проводился, как правило, «к вечеру»[715]. Мемуаристка А. П. Керн, в отличие от Н. Б. Долгорукой и А. Т. Болотова, свидетельства которых относились к первой и второй половине XVIII века, описала содержание этого почти не менявшегося мероприятия уже в первой половине XIX века в семье провинциальной «аристократки»[716], некогда представленной к императорскому двору: «…бабушка Анна Федоровна… устроила парадный сговор… пригласила гостей, и когда все уселись и Василий Иванович подошел к ней, она взяла руку дочери, положила ее в руку жениха и торжественно сказала: „Василий Иванович, примите руку моей дочери…“»[717]. Вне зависимости от социального слоя сговор обретал черты взаимообразного обмена дарами и услугами[718]. Одаривание невесты состоятельными родственниками жениха[719] влекло за собой обратное отдаривание жениха кем-то из родственников-мужчин невесты («напротив и мой брат жениха моего одарил»[720]). К числу «сговорных церемоний или веселий»[721] относились «подчивание» с шампанским, чаем и «конфектами», бал, «буде есть музыка», продолжавшийся «до полночи», и «этикетный и торжественный ужин и питье за оным», которым «сей день кончится»[722]. Одним из вопросов, подлежавших обсуждению в ходе сговора, был вопрос о характере и размерах приданого.
В ряде случаев сговор подразумевал не только благословение[723], но и обручение[724], инициатива которого могла исходить от жениха, но совершение могло быть отложено по причине отсутствия кого-то из родственников, например, родного дяди невесты со стороны матери: «…в Бологом в этот день большой праздник гостей было множество и жених приехал… князь приехал с кольцами просит чтобы их с Машей обручить но Л<юбовь> Л<оггиновна> несоглашалась до приезда братца Н<иколая> Л<оггиновича>…»[725] Обручение Марии Мельницкой с князем Путятиным было назначено на 27 мая – день, когда Русская православная церковь поминает прославившегося в Тверской земле преподобного Нила Столбенского. Предполагалось, что оно состоится в присутствии родственников, которые должны были собраться вместе по случаю этого праздника: «…Князь… привез кольцы и просит чтоб их обручили без того неуезжает Люб<ови> Л<оггиновне> хочется чтоб Ник<олай> Лог<гинович> приетом был и он уже обещал 27-го (мая 1836 года. – А. Б.) т<о> е<сть> Нилов день уних праздник и все радные тут будут назначен днем обрученья»[726]. Согласно желанию матери, дядя благословил племянницу и обручил ее 27 мая 1836 года с князем Путятиным: «…27-го Николай Л<оггинович> благословив Машу и обручив их с князем, возвратились домой…»[727] Свадьба же их состоялась только 27 июля 1836 года[728], ровно через два месяца после обручения. Вероятно, это было связано с тем, что со дня обручения до дня свадьбы («свадебной церемонии»[729]) должно было пройти какое-то время[730]. Свадьба включала в себя «проводы» невесты родными, ее «прощание» с ними, «выезд из отцовского дому» «в дом свекров», церковное венчание[731].
В письме Л. Л. Мельницкой к сестре В. Л. Манзей от 15 мая 1836 года упоминается о существовании помолвки, которая, как можно предположить из контекста, означала в целом процедуру достижения брачных договоренностей и всю совокупность досвадебных мероприятий: «…получила [письмо] от брата N<иколая> Л<оггиновича> и Софьи Сергеевны (жены Н. Л. Манзея. – А. Б.) оне истинно как родные берут участие в помолвке Маши»[732]. Однако в XVIII веке помолвка была отдельным самостоятельным актом в цепи «сговорных церемоний», смысл которого сводился к предварительной договоренности о сговоре. А. Т. Болотов в дневнике за 1796 год пояснил «обряд наших помолвок»: «Жених приезжает с родным кем-нибудь; сидя говорят; родственник его отводит отца, переговаривает с ним, требует решения и, получив слово, рекомендует жениха всему семейству, и они ужинают и условливаются о сговоре и назначают день. Ничего более в сей день не происходит. Обыкновенная компания»[733].
Теоретическое обобщение тульского «просветителя» подтверждается частным примером из мемуаров княгини Е. Р. Дашковой: «Как только князь убедился, что может найти счастье только в браке со мной, он, заручившись от меня согласием поговорить об этом с моими родителями, попросил князя Голицына просить руки у моего отца и дяди в первый же раз, как он будет в Петергофе, и просить их держать это обстоятельство в тайне до возвращения его из Москвы, куда он отправился, чтобы испросить разрешение и благословение своей матери на наш брак»[734].
Сроки свадьбы определялись не только с учетом постов («Мне бы очень хотелось сыграть свадьбу до наступления поста»[735]; «…уже и свадьба да еще поскорее. А с 14 ноября пост, вот и поспевай как знаешь…»[736]), но и в зависимости от служебной занятости жениха («…ждут его в конце маия или в начале июля он надеется получить отпуск для законной причины…»[737]; «…Евгенья Михайловича отпустили на короткое время в последних числах июля он должен быть в Москве и потому просит поспешить свадьбой…»[738]). Последнее обстоятельство могло сильно осложнить подготовку к свадьбе невесты и ее матери: «…а мы полагая что можно еще все коньчить осенью ничего не делали и сшито только белье»[739]. П. С. Рыкачева должна была выйти замуж за Е. М. Романовича не позднее 20 июля 1836 года с тем, чтобы к 1 августа 1836 года прибыть вместе с ним в Тулу к месту его службы, успев при этом заехать в Москву и в Калугу: «…у них положена свадьба в этот день (18 июля 1836 года. – А. Б.), последней срок 20-е Романович боится что и так промешкал; оне так и полагают все сделать для Калуги в Москве… к 1-му августу им непременно надобно быть в Туле следственно после 20 оне тотчас будут в Москву»[740]. В Москве им предстояло пробыть около недели и уладить кое-какие служебные и личные дела[741], а в Калуге – организовать прием и угощение для знакомых[742]. Вследствие того что из‐за служебной занятости жениха первоначальные сроки заключения брака были перенесены на более раннее время, Прасковья Степановна не успела закончить формальные приготовления к свадьбе, в частности те, которые касались гардероба невесты.
Вообще, к моменту выхода замуж для дворянской девушки XIX века специально заказывали одно подвенечное платье, несколько платьев для совершения новобрачными послесвадебных визитов к родным и знакомым[743] и различные головные уборы: «Сестрица Люб<овь> Лог<гиновна> для своей Маши сделала все очень хорошо три прекрасных визитных платья одно венчальное шляпку с вуалем и цветами ток с мирабу чепчики очень хорошенькия…»[744] Принадлежностью свадебного наряда невесты, помимо платья, были цветы – розы и флердоранж: «…нету у меня цветов на голову а надо бы 2 букета на платье… какия именно я не знаю а думаю что розы и fleurs d’ orange всего приличнее…»[745] При этом, по представлениям дворянской женщины, цветы могли выступать в качестве украшения обычного платья в случае, если с приобретением подвенечного возникали какие-либо трудности: «…недумаю… чтобы венчальное платье для Паши могло поспеть. Хорошо ежелибы поспели цветочки то и простенькое скрасить можно…»[746]
