Наталья Приходько+ – Старик Минус и пёс Авокадо (страница 2)
Квартировали тётя Варвара и Фима у старушки Клавдии Ивановны (сын её на фронте был, а невестка и внуки отдельным домом жили). У Клавдии Ивановны часто соседки собирались чайку попить, о всякой всячине поболтать, а я прибегал, чтобы Фиму увидеть да на радостях чем-то женщинам услужить: воды наносить, дров наколоть. Испив самовар чаю с малиновым или смородиновым листом (другого-то не было), старушки просили Фиму: «Спой, деточка, богородичны[1]». И Фима тихонько так начинала: «Богородице Дево, радуйся…» или другую – «Богородице, Матерь света…». Потом старухи крестились-молились: «Слава Господу за всё…» – и сразу как-то всё правильно становилось и понятно.
А ещё могла Фима в горе утешить. Чуть ли не каждый месяц похоронки приходили на погибших мужей и сыновей. Чтобы горе разделить с ближним, одного сострадания мало, надо ещё сердце чистое иметь и дух праведный. Некоторые приходили утешить, но, разбередив рану душевную, в мучителей и досадителей превращались. А у Серафимы особый сердечный дар был. Ну вот как… Запомнилось мне, как матушка моя рябиновые бусы мастерила. Брала грозди рябиновые, на отдельные бусинки разделяла и собранный ряд на нитку нанизывала. Вот так и Серафима слово надежды к слову веры подбирала. Да-а!
Мы, парни, что в начале войны почти детьми были, за три года вытянулись, повзрослели; спины и руки от работы окрепли, и стали мы в соблазн девицам-перестаркам. Им бы замуж и детей рожать, а женихов по возрасту не было, все на фронте, вот и впали некоторые в бесстыдство. Смеялись перед нами зазывно, шутили откровенно. Мать за меня очень волновалась, чтобы в блуд меня не потянуло и не был наказан ранним греховным отцовством. «Видишь, Павел, с девчатами какое расслабление случилось. Строго их не суди, но будь осторожным, сыночек, со словами. Словом необдуманным кому-то надежду подашь – и свою, и чужую жизнь сломаешь» – так объясняла мать свои страхи за мою судьбу. А мне и осторожничать-то не надо было: я ведь за Фимой каждую свободную минуту как привязанный ходил, других не замечая.
Однажды Фима повернулась и говорит:
– Ты, Павлуша, не позади меня, а рядышком иди.
– Да не могу я. Вдруг люди что подумают да осудят.
– А у самого-то какие мысли?
– Ей-богу, чистые, Фима. В них даже крапинки нет непочтения к тебе. Я дождусь, когда восемнадцать исполнится, и посватаюсь к тебе.
В 1944 году мы окончили школу, но остались в колхозе. Я трактористом работал, а Фима на ферме за телятами смотрела. Планировали после войны в институт поступать. Фима в педагогический мечтала поступить, а я – в сельскохозяйственный. Только планы разрушились.
В марте сорок пятого Фима заболела. Девчата наши деревенские ведь какие: кость крепкая, тело сильное, а Серафима была как из белого облака рождённая. Оборвалось у неё что-то внутри от тяжёлой работы. Старенький врач посмотрел, головой покачал, мудрёный диагноз поставил и, извиняясь, сказал:
– Простите, но медицина тут бессильна.
– Как бессильна?! А кто в силе-то, кто? – в горе и надежде допытывался я, срываясь на крик.
Доктор с грустью глянул на меня, посмотрел вверх и скосил глаза на красный угол, где когда-то, в другие времена, в пору его молодости, стояли святые иконы, помогавшие ему с Божьей помощью служить людям.
Фима быстро угасала, а я рядом с ней неотлучно был, только в последний день слабину дал, домой убежал.
Мать с увещеваниями подошла:
– Вернись, сынок, с Серафимушкой простись. Все уж были, прощения у неё по-христиански попросили. Сходи, сынок. Не надо от горя бежать, надо смириться и пережить его.
Пришёл к Серафиме, на колени перед койкой упал, рученьки её целую:
– Не улетай от меня, Серафима!
А она мне тихо, из последних жизненных сил, в ответ:
– Ты прости меня, Павлуша, что обещания своего не сдержу, женой тебе не стану. Когда к Господу допущена буду, о тебе просить стану, чтобы уберёг тебя.
А дальше, после Серафиминой смерти, всё было как в тумане. Сильно меня горе накрыло. Я тогда перед иконами то в ярости кричал и кулаком грозил, то смиренно на коленях стоял и молил, а потом смотрю на икону – а там, у подножия престола Божьего, ангелы шестикрылые, и один с лицом Серафимы. От горя, видать, мне так привиделось. Не знаю… У меня ведь, тогдашнего комсомольца, веры было ровно на бабкин подзатыльник.
Был ранний вечер. Минус, дожидаясь возвращения внука с работы, сидел в беседке и играл в мяч с Авокадо. Старик бросал теннисный мяч, обшитый зелёным войлоком, а пёс приносил его назад хозяину и вкладывал в руку, ожидая следующего броска.
– Здравствуйте, Павел Матвеевич! – издали поздоровалась юная соседка Марина. Она шла к своей машине, но свернула к беседке, где сидел Минус, и пошла медленно, широким шагом по дорожке между клумбами. Авокадо тут же подбежал к ней и начал змейкой виться вокруг её ног. Это была их излюбленная игра. Так и дошли до Минуса.
– Добрый вечер, Павел Матвеевич.
– Здравствуй, Мариночка.
– Привет, Авокадо. Дай лапу. Молодец! – похвалила девушка пса, когда он протянул лапу, и погладила его по голове. – Хороший, хороший пёсик. Павел Матвеевич, что-то сегодня только вы с Авокадо в беседке.
– У мужчин сегодня футбол. Шахматные партии отложены на завтра, – пояснил Минус.
– Павел Матвеевич, я вот спросить у вас всё хотела. Вы в войне с Германией участвовали?
– Нет, Марина, по возрасту не успел. А вот с Японией повоевал, – ответил Минус. – А у тебя, наверное, дедушка – фронтовик?
– Нет, мой дедушка во время войны был ребёнком, и жили они в тылу, поэтому в памяти остались голод и слёзы его мамы и бабушки. А прадедушка ушёл на фронт, попал в окружение и был отправлен в лагерь Освенцим, чудом остался жив и после окончания войны выступал как свидетель на Нюрнбергском процессе. По его воспоминаниям написана книга. Я, когда читала её, всё время плакала. И очень страшно было, когда представляла состояние безысходности, боль, страдание и мучительную смерть в газовой камере многих тысяч людей.
– Марина, мне бы очень хотелось прочесть эту книгу. Не откажи в просьбе, – попросил Минус.
– Завтра обязательно её вам занесу. Павел Матвеевич, а сколько вам лет было и как вы на японскую войну попали?
– Призвали меня в армию, когда восемнадцать исполнилось, в конце апреля 1945 года, из Оренбургской (тогда Чкаловской) области, а вскоре пришло известие, что Германия капитулировала. Расстроился сильно, что в войне без меня победили. Меня и ещё нескольких станичников, потомственных казаков, отправили в Забайкальский округ и определили в конно-механизированную дивизию, так как мы с детства были прекрасными наездниками, владели джигитовкой, вольтижировкой и умели приручить любую лошадь.
В ночь на девятое августа сорок пятого года по приказу мы перешли границу Монголии. Нам пришлось двигаться через безводную пустыню Гоби. Тяжеловато было: песок в рот набивался, приходилось рот часто полоскать, а ещё ведь и пить надо. Фляги воды, что на день выдавалась, не хватало.
Первый колодец, к которому мы подошли, был отравлен, и те солдаты, что успели испить воды до проверки, слегли с отравлением. В дальнейшем нас, конницу, высылали вперёд для поиска и охраны колодцев. А наше умение джигитовать – стрелять на скаку и стоя на коне – помогало уничтожать диверсантов-камикадзе, обвязанных гранатами, раньше, чем они успевали приблизиться к нашим танкам.
Двигались стремительно, по шестьдесят километров в сутки. Действуя тремя фронтами, войну выиграли за двадцать три дня. Потом уже, во время судебного процесса в Хабаровске, стало известно, что у японцев были готовы к применению сотни килограммов смертельно опасных бактерий, которые японское командование планировало распылить над территориями Китая, России и Соединённых Штатов.
Ну а после японской войны служил срочную службу в Хабаровске, по окончании которой был направлен на учёбу в военное училище. Спасибо, Марина, что дала мне возможность поделиться воспоминаниями.
– Это вам спасибо, Павел Матвеевич, и за воспоминания, и за победу! До свидания! – Маринка поцеловала старика в щёку, погладила Авокадо, села в машину и, помахав рукой, выехала со двора.
Пока длилось Маринкино прощание-отъезжание, Авокадо суетился между ней и Минусом, потом пробежался за машиной и вернулся к хозяину, недовольно фыркая.
– Не обижайся, Авокадо. – Старик погладил пса, успокаивая его. – Маринка от щедрого сердца нас вниманием одарила, улыбкой согрела и по своим делам поехала. Храни её, Господи!
– Добрый вечер, Павел Матвеевич! – донеслось до Минуса приветствие.
Оглянувшись, он увидел, как к скамейке приближается Алла Павловна, что проживала в первом подъезде. Авокадо подскочил, приветствуя гостью вилянием хвоста и радостным поскуливанием. Она погладила пса по голове и угостила его куриными косточками.
– Вечер добрый. – Павел Матвеевич тут же встал и слегка поклонился.
– Вот решила составить вам компанию, если вы не возражаете, конечно.
– Присаживайтесь, Алла Павловна, сочту за честь.
– Я кухонные дела на сегодня завершила, глянула – а мои все кто с книгой, кто перед телевизором. А вы, я издали услышала, вроде как с Авокадо разговариваете.
– Признаюсь вам, Алла Павловна, я частенько с Авокадо беседую. Он всё понимает и никогда со мной не спорит. Для меня, бывшего военного, такой подчинённый в самый раз.