Наталья Приходько+ – Старик Минус и пёс Авокадо (страница 1)
Наталья Приходько
Старик Минус и пёс Авокадо. Сборник рассказов
Книга содержит сцены табакокурения.
© Н. Приходько, текст, 2025
© Издательство «Четыре», 2025
Старик Минус и пёс Авокадо
Солнце начало кланяться терриконам и скоро должно было спрятаться за ними, когда Павел Матвеевич Минус вошёл во двор двухэтажного дома с небольшой вязанкой тонких прутьев, нарезанных в ближайшей к посёлку лесопосадке. Впереди ковыляла, подволакивая заднюю лапу, небольшая собачонка по кличке Авокадо с кудрявой жёлтой шерстью, словно присыпанной ванильным порошком.
Павел Матвеевич огляделся. На лавочках возле всех трёх подъездов сидели или старушки, обсуждая и осуждая всё, на чём останавливалась мысль или взгляд, или подростки, которые смотрели что-то на своих гаджетах и смеялись. Чтобы не мешать первым и не досаждать вторым, он, почтительно раскланявшись со всеми, направился в пустующую деревянную беседку под старым ветвистым каштаном.
В молодости Минус был высокого роста, но груз прожитых лет прижал косточку к косточке и устало опустил некогда могучие плечи бывшего военного. Несмотря на преклонный возраст, Минус не позволял себе расслабляться, придирчиво следил за своим внешним видом: каждое утро тщательно брил светлое, как будто подсвеченное изнутри лицо без старческих пятен, вовремя делал стрижку на седые густые волосы. Взгляд у него был ясный, только некогда синие глаза вылиняли в старости до серого цвета. Одет он был в светлую рубаху с короткими рукавами и светлые же полотняные брюки. У него был вид человека, который всегда знал своё место в жизни и цену себе.
Старик Минус сел на скамейку, разложил на столе заготовленные прутики, взял стоявшую рядом метлу и погладил пса по голове. Он находился в том почтенном возрасте, когда словоохотливость не является недостатком, так как необременительна для окружающих; собеседниками могли выступать самые неожиданные персонажи. Это в равной степени мог быть сосед по дому, телевизор или, как сейчас, дворовый пёс.
Авокадо был псом беспородным, но, прибившись к Минусу щенком, был вовремя обучен всем командам, знал много слов и разбирался в человеческой речи. Был вежливым и услужливым: если надо, по команде мог найти Танечкин бантик или ведёрко в песочнице, потерявшуюся кепку Ванечки, а то и самого Ванечку, спрятавшегося в кустах, и тем самым заработать себе похвалу колбасную и словесную, с почёсыванием холки. А ещё он был хитроватым. Вот с утра ухватил метлу да и истрепал её, а когда Минус застал его за этим занятием, пёс, чтобы не быть наказанным, сделал вид, что заболел: смотрел жалостливо, поскуливал и из последних сил волочил заднюю лапу.
– Ну вот, а теперь, дружище Авокадо, отремонтируем метлу, – сказал старик псу.
Павел Матвеевич начал чинить метлу и каждое своё движение объяснял собаке:
– Видишь, какой вид болезненный у метлы после поединка с тобой? Что, братец, стыдно? Орудие труда надо содержать в порядке, – говорил Минус назидательно. – Мы ей прутиков сейчас добавим, чтоб в здоровый вид привести, чтобы голос её зазвучал весело: вжих-ших, вжих-ших. Во наука!
Авокадо, уловив спокойствие в голосе хозяина, сразу выздоровел, улёгся на скамейку рядом с Минусом и, положив голову на лапы, облегчённо вздохнул, приготовившись слушать.
Старик, глядя на него, рассмеялся:
– Ты мне сейчас, Авокадо, деда моего напомнил, царствие ему небесное. Тот тоже при необходимости и хромым сказывался, и косым.
Павел Матвеевич принадлежал к казацкому роду, жившему с незапамятных времён в станице под Оренбургом. Его дед Григорий Павлович Минус был жалованным казаком, то есть за свою службу получал жалованье. Когда началась Первая мировая война, он в составе Оренбургского войска был отправлен на фронт и воевал до 1918 года. Вернулся раненным в ногу, хромал и ходил с палкой, что позволило ему ещё больше имитировать хромоту и притворяться немощным как перед красными революционерами, так и перед белыми мятежниками.
Смена власти и упразднение казачества сказались на достатке семьи Минусов. Однако природная смекалка главы семейства, который имел деньгу на чёрный день, но всю жизнь прибеднялся, спасла его от раскулачивания и расправы. Он всегда твердил знакомым: «Хлеб да вода – наша еда», а во время Гражданской войны жаловался, что в доме «кислянка без каракальки» (это означает – щавель без кренделя).
Григорий Павлович всю свою жизнь боялся завистников и, оберегая семью, всегда прибегал к хитрости. Например, домашние его в драной обувке никогда не ходили, но в новой обуви жители деревни их тоже никогда не видели. Глава семейства приноровился внешне состаривать обувь: по купленным себе и сыну сапогам или ботинкам жены проходил наждаком, а потом начищал их ваксой или гуталином. Если любопытные интересовались новизной обуви, то слышали в ответ заранее сочинённую историю. «Не-е-е, это я старьё вчера с чердака достал и весь вечер тачал, а сегодня наваксил. А вот теперь скажите мне, что они не новые!» – радостно рассказывал побасёнку Григорий Павлович. Домочадцам же своим строго-настрого наказывал тайну хранить и перед людьми не хвастаться.
Такая политика помогла семье выжить в страшный голод 1921–1922 годов. Григорий Павлович и два его близких товарища с периодичностью в два-три дня на ранней зорьке шли за несколько километров в Бузулукский бор, где ставили силки на тетерева и глухаря. Пойманную дичь там же варили, делили поровну и, возвратившись ночью, тайно кормили свои семьи. Греха людоедства избежали; чужих, правда, не спасли, но своих всех сберегли. Страшное время было: каждый сам за себя.
К концу двадцатых годов жизнь наладилась: сын Матвей женился, родился внук Павел, но в 1941 году началась война с Германией, и мужчины станицы ушли на фронт.
– Как отец на фронт ушёл, я сразу отбился от рук¸ – признался шёпотом Павел Матвеевич своему псу. – Озорничал тогда много, во всех проказах заводилой был и горяч был: если что не по мне, сразу в драку лез. Укороту на меня никакого не было: от деда хромого убегал, от затрещин материнских уворачивался. Так бабка моя взяла на себя процесс воспитания: брала в руки вот такой прут да охаживала по заднице так, что на ней можно было чайник кипятить. А уж как до учёбы ленив был! Бывало, одни тетради на другие в портфеле менял, на том и вся наука. А потом сразу в один день изменился.
Минус замолчал, вспоминая былое. Мысль полетела быстро, а потом замерла, словно стрекоза над цветком. И вспомнился ему самый главный день его преображения.
В начале войны в Оренбургскую область были эвакуированы заводы и фабрики с Украины и из Белоруссии вместе с рабочими, их семьями и другими гражданскими лицами. Тех, кто не был занят на производстве, направили в колхозы; расселили их по пустующим после голодоморов домам или определили на постой к местным жителям.
Через несколько дней в класс, где учился Павел, учительница Степанида Петровна привела девчонку: «Ребята, познакомьтесь с новой ученицей. Зовут её Серафима, – и, стушевавшись, попросила: – Зовите её Фимой». Она ещё что-то там говорила, только Павел уже не слышал. Он, когда Серафиму увидел, дышать забыл и сердце у него замерло, а когда вдох сделал, закашлялся, да так сильно, что слёзы из глаз, как вода из прорвавшейся плотины, полились. И сквозь слёзы увидел: стоит тоненькая, как былинка, девчонка, светлые волосы в косу заплетены. Белобрысыми станичников не удивишь, но у этой волосы светлые, а брови и ресницы – чёрные. Взгляд тёплый, ласковый, а в глазах будто поле васильковое цветёт. И с той минуты Павел будто заново родился. Первое, что он сделал, – это на следующий день сел за одну парту с Серафимой. А она вроде бы и не удивилась, только улыбнулась своей ласковой улыбкой.
Фима умненькая была, все предметы ей легко давались, и Павел за Фимой тянуться в учёбе стал, чтобы рóвней ей во всём быть. Поначалу трудно было уроки учить, особенно задачки по математике решать, а потом понравилось, и в следующем классе он уже по всем предметам успевал. Норов его необузданный возле Серафимы выпрямляться начал. Смелость осталась, а дурь подростковая из головы ушла. Но подшучивать над ним за влюблённость всё же остерегались: вдруг зашибёт.
В школе Павел рядом с Серафимой всё время был, а после уроков все ученики шли на сельхозработы. На ферме за скотиной и лошадьми ухаживали, навоз выгребали; весной поля на быках пахали. Работы в колхозе много, а работники – казáчки да дети.
Нахлынувшие воспоминания и чувства требовали облечься в слова, и Минус заговорил:
– Эх, Авокадо! Тяжело всем было. Бывало, так наработаемся, что к концу дня всё тело ноет, еле-еле домой плетёмся. Дома жмыха поедим, кисляком запьём – и на вечерние посиделки. Мой дед, как тепло наступало, выносил на улицу патефон и граммофонные пластинки: Шульженко, Утёсова, «Рио-Риту», чтоб мы танцы устраивали. Хоть какое-то послабление от тягот жизни. Ну а уж в танце под шипение патефона обо всём забывалось. Держу Фиму за руки, её голова у меня под подбородком, и ямкой, что внизу шеи, чувствую её тёплое дыхание и слышу стук своего сердца, которое не вмещается в груди.
Иногда вся молодёжь собиралась за селом, чтоб у костра посидеть, песни попеть. Уж не знаю, где Фима песнопению обучалась, только пела она лучше всех. Даже во время полевых работ казáчки просили Фиму песню спеть. Когда травы косили, голосок Фимы через весь луг аж в дальний перелесок летел; иногда ей мама её, Варвара, вторила, иногда женщины подпевали, но чаще косили и слушали песни, которые Фима пела, – старинные-былинные, о любви и верности.