Наталья Полесная – Ради красоты (страница 7)
Янита не знала, как объяснить матери, что её жизнь посвящена другому, и то было неотвратимо и навсегда. Отпущенный ей на сегодня запас счастья истратился, поэтому незаметно Яня вышла из квартиры и прямо у подъезда сиганула в кучу листьев. Дворники не оторвались от работы, не потому, что были нерусскими, а потому что стало холодно и темнело.
Василий Хармс
Первый удар пришёлся по зрению: последние осенние лучи подкрашивали жёлтым лиловую ткань гроба. Второй удар – по обонянию: смешивались в единую композицию запах формалина, гнили и воска. Потусторонний холод подкрадывался, силясь проникнуть в эту реальность.
Яниту переполняло чувство вины, ведь в неказистых судьбах близких она совсем не принимала участия, наблюдала, как за сценами на экране, ища лишь проявление света пригодного для картины. В какой момент их торжественное шествие за руки навеки оборвалось, и она, не расстроившись, предпочла просто семенить рядом? В какой день она отравилась ядом бесконечных исканий?
– Какая глупая традиция не закапывать покойника сразу, – прошептала Янита. – Тебе нравится, такое внимание, папа?
– Может и нравится, – ответил воздух под кулоном на груди.
Яня потрясла головой, достала из кармана пузырёк и выпила таблетку обезболивающего, далеко не первую за сегодняшний день.
Приходили люди, плакали, причитали. Большинство из них знакомые, но лиц было не разобрать, они множились и расплывались, совершенно ненужные, непроницаемые. Янита сидела смирно, но ни с того ни с сего мать потащила её в комнату.
– Ты можешь проявить хоть каплю эмоций? Ты всё-таки отца потеряла, – мать злобно смотрела на слишком спокойную Яню.
Янита то возвращалась, то выпадала из реальности и даже если бы захотела, не смогла бы разобрать, что от неё хотят. Она страшно сконфузилась, но тут же посмеялась над собственной неловкостью. Мать в недоумении открыла рот и наотмашь ударила её по лицу.
– Придёт горе на смену твоему смеху, – делая паузу между словами, произнесла она.
– Мам, не надо, – лицо Яниты печально вытянулось.
Возможно, если бы в то мгновение мать с дочерью знали, что это их последняя встреча, и после похорон их отношения окончательно расстроятся и охладеют, то они не были бы так жестоки друг к другу. Но на деле мать вытолкнула дочь из квартиры, а Яня так и не объяснила своё поведение.
Реклама
Молодой врач тянется к аптечной полке, в его заострённой позе читается:
– Ты думаешь, что таблетками облегчаешь себе жизнь. Как бы не так! Твой кайф сегодня будет казаться уродством завтра. Но и завтра – тоже обман. Иллюзия исчезнет уже через неделю. Но как ты сможешь не употреблять целую неделю? Нет, нам не узнать правды. Наверное, нужно иметь какой-нибудь крючок или якорь, чтобы суметь вернуться, либо не принадлежать миру изначально. Выбираю второе. Уверен, что и ты тоже не захотел бы возвращаться и становиться взрослым. Ведь в этом нет ничего захватывающего. Вставай на работу, пей витамины. Потому что спасение всё равно съесть.
Солнце слепило, Яня прилегла на облезлую лавочку у подъезда. Окружение выглядело заурядным и необычным одновременно, оно плыло и покачивалось. Пришлось вцепиться в деревянные перекладины, чтобы не упасть. Густой запах мокрой травы вызывал тошноту, казалось, им пропиталась даже одежда. Обволоченная липким потом Янита почувствовала, что над ней кто-то навис, открыла глаза и увидела Богдана. Он легко поднял её. Припали всем телом, обнимались шеями, животами, ногами. Тоска отпускала, больше не выдавливала глаза. Богдан достал из кармана блокнот. Яня печально улыбнулась.
Голоса с «мстили», «избивали» слышались из-под земли, но вышли из подъезда. Яните уже не было горько или обидно, внутри стало тихо, пусто и совсем-совсем безразлично. Безразлично шествие с фотографией, безразличны причитания, слёзы свои и чужие – безразличны, объятия навязчивые и отталкивающие – безразличны, искажённые лица тех, кто пришёл поддержать – тоже туда. И особенно безразлично, что внутри ничего не осталось: ни эмоций, ни образов, ни трав.
– Кидай землю! – последнее, что ясно слышала и помнила Яня.
А после перед её глазами стояла только крышка гроба, к которой она падала-падала-летела. По-видимому, так она пыталась опередить жизнь, разваливающуюся намного стремительнее, чем Яня могла себе представить.
– Может, тебе это даже нравится? А может, потом понравится? – спросил воздух голосом отца.
Был ли тот голос сном, проявлением её особенности или чем-то третьим – новым, Янита не знала, лишь предчувствовала, что больше никогда ей не быть прежней.
Вся дальнейшая жизнь казалась Яните неправдоподобной. Она сдавала экзамены, ходила на работу, но не рисовала, а, значит, не жила. Богдан уговорил её переехать к себе, но спокойнее от этого не стало. Ей казалось, будто её разыграли. Что отец вот-вот явится и позовёт её гонять «шпану». Мир, в котором и так не хватало места картинам и травам, теперь суживался, затягивал, готовый задушить. Яня отказывалась в него верить.
В её смутном сознании укреплялась мысль, что она торгует абразивами всю жизнь и умрёт здесь же, за этим офисным столом. Работа была ей ненавистна, ничего не радовало. Она смотрела в пустоту экрана, и мысли напрочь улетучивались. Она видела вокруг себя предметы, осознавала происходящее, но не могла поверить, что это и есть настоящая жизнь.
Яня достала блокнот. Белоснежное пустое пространство оставалось белым и пустым. Она наклонилась ниже, и тогда листок превратился в широкую деревенскую дорогу, на которой, если прищуриться, можно разглядеть играющих в снежки детей.
Взгляд блуждал по поверхности стола, пока не наткнулся на подставку с канцелярскими принадлежностями. Яня потянулась за ножом, внимательно изучила маленький кусок пластмассы с металлом, силясь что-то разобрать. С характерным хрустом она потянула за кнопку, обнажилось потемневшее лезвие.
Яня посмотрела на листок – никаких ощущений, мир такой же далёкий.
– Мы оба знаем, почему ты оказалась в том месте, – произнёс воздушный голос, – что ещё оставалось делать, если ты жила в такой среде? Неудивительно, что ты искала убежище, где розовые облака, белые птицы и, может быть, шум моря. Я, кстати, так ни разу и не побывал на море. Хотя кого это волнует. Я уже старый, а значит, никчёмный. Конечно, ты захотела найти другой дом, более красивый. Ведь ты видела, как легко сгинуть в пыльной жаре. Ты бы так же, как и я, стала чем-то замершим. Залитым брелоком. Мёртвой аквариумной рыбкой. Твоим любимым гербарием. А теперь ты можешь создать собственный мир, освятить его краской – любыми цветами. Но тебе ведь нравится только красный. Ты и есть главная краска. Делай надрез на пальце, рисуй небо, горы, радостных людей. Рисуй жёлтым, зелёным и голубым, но только кровью.
Смерть, настолько жестокая и неподготовленная, никак не вписывалась в понимание красоты жизни. В памяти Яниты всплыли обрывки воспоминаний: закрытый гроб, кладбище и множество вязких тёмных тонов. Но ужас граничил с чем-то другим, как будто была в нём застывшая фарфоровая красота, что приняла конечную форму.
Незаметно под столом Яня задрала юбку и провела канцелярским ножом по бедру. Капроновые колготки и кожа одинаково ровно расползлись в стороны. Боль забилась в ноге, будто что-то живое стремилось выбраться наружу. Пульсация перемещалась всё выше и выше, пока не слилась с болью в плече. По телу побежали мурашки, в голове словно взорвался огненный шар, Яня затряслась, разбилась на ощущения. Всякая боль исчезла, сменившись опустошённостью и тоской. Яня приложила белый листок к бедру и, когда отняла его, то увидела будущий рисунок. Не пейзажи или травки, это должен быть космос.
– Ты будешь меняться не только снаружи, но и внутри, – продолжил воздух.
– Янита, что ты там делаешь? Неси скорее отчёт! – тявкнула начальница.
– Мне нужно ещё пять минут, – не сразу отозвалась Яня, пряча листок.
По мере того как останавливалась кровь, Яня возвращалась в тело, только сейчас осознавая, что произошло.
В абразивном мире построили столовую. В абразивном мире кормили. Анализ и расчёты подтвердили, что рабы лучше работали, если ели. К Яне подсел продавец, в разговоре приглаживал залысину, кашлял в кулак.
– Ох, и давно не было у нас в фирме таких молодых и красивых, – бормотал он. Яня молчала, пережёвывала суп. – Слышишь?
Она нахмурилась, а затем неожиданно для себя подмигнула и пошла за добавкой.
Возвращаясь к столу, Яня споткнулась и вылила тарелку с супом на своего соседа.
– Твою мать, как можно быть такой неуклюжей! – вскричал толстяк, вскакивая с места.
– Извините, – сухо произнесла она.
Тут же зарокотал одобрительный смех коллег, весь обед подшучивали над толстяком, отбивали в воздухе ладоши. Яня не реагировала, доедала остатки супа и проверяла – ни одного приглашения на резюме. Часто дышала. Тарелка из-под супа полетела на пол.
Дома на грани умопомешательства Янита закончила начатый на работе рисунок. Озадаченная тем, как он был создан, она не заметила, что впервые во время рисования боль в плече её не мучила.
Янита тут же показала новое творение Богдану. Космос на рисунке манил, тянул в несуществующие глубины, обволакивал переливающейся мерзлотой. Богдан замер или впал в транс, а когда очнулся, стал молчаливым и печальным. Крепкая, беспробудная тоска отразилась в его глазах. Именно этой всеобъемлющей безнадёжностью насквозь была пронизана работа. Богдану, наконец, открылся дар Яниты.