Наталья Полесная – Ради красоты (страница 3)
– Почему не перестанешь рисовать? Неужели это важнее самочувствия? – Богдан вглядывался в её лицо.
– Я и так рисую не каждый день.
– Не обижайся… Мне просто тяжело видеть, как ты мучаешься.
Яня протянула руку, погладила его по щеке.
Она не понимала, чем заслужила любовь Богдана. Разве она его достойна? Он добрый и красивый, а она – калека во всех отношениях. Поэтому, желая сократить расстояние между ними, она старалась рисовать лучше, и хотя бы так привнести в его мир немного красоты. Чуть ли не каждый месяц Яня торжественно вручала Богдану рисунки, сомневаясь, что делает достаточно. Вот если бы только она закончила художественную школу…
– Дома всё в порядке?
– Не знаю, – Яня передвинула на полотенце клевер. У родителей что-то происходит, – но они ничего мне не говорят. Оберегают, видимо.
– Мы все тебя оберегаем.
Парк заполнился пением кукушки.
Яня вытянулась, подняла руку вверх.
– Слышишь?
– Ты о чём?
– Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? Один, два, три…
Богдан считал вместе с ней.
Вдалеке звучал голос бабушки:
– Богдан пригожий. Волосы пышные, как у девочки. Но Богдана любят не за красоту, а за огромное сердце. Даже во сне Богдан помогает перевозить чужие вещи. Ему кажется, что он похож на подорожник. Поскольку любит дороги и раны. Но своих болей у Богдана не меньше. Их он любит ещё сильнее. Если бы боль была водой, то Богдан превратился бы в рыбу. Богдан обожает музыку и не выносит книг. Он не любит всё маленькое и поэтому закрывает уши от муравьёв. Нужно целовать Богдану ступни, но люди этого никогда не делают, они губят его. Особенно те, кто рядом. Ведь пригожее хочется под корень срезать, а не ласкать.
Яня попыталась встать. Богдан не позволил.
– Чего ты хочешь больше всего на свете?
От его кожи исходило свечение. Дрожа от волнения, Яня пыталась ухватиться за этот свет.
– Вот бы научиться отражать красоту.
Богдан машинально отстранился.
– Нам нужно не это, нам нужна белизна, чтобы очиститься.
Тоненькие и лёгкие, они вспорхнули с места и, взявшись за руки, скрылись в зарослях камыша.
Шпана
Узловатыми пальцами больной руки Янита держала кору дуба, другая рука вцепилась в банку с водой. Никогда её тело не бывало в таком согласии, как при приготовлении краски. Яня замерла, внимательно прислушиваясь к тому, как потрескивал огонь под небольшой металлической кастрюлей. Взмахнув рыжей копной волос, она плеснула в кастрюлю воду. Пузыри на поверхности жижи опали.
– Что ты опять здесь делаешь? – спросил отец.
– Добываю золото из недр земли, – хохотнула Яня.
– Интересно, дождусь ли я, когда ты добудешь из недр что-нибудь съедобное.
– Когда я нарисую ту самую картину, ты будешь сыт, как никогда.
– А разве мать не запретила тебе на кухне грязь разводить?
Он вышел на балкон и прикрыл дверь, ему нужно было позвонить. В последнее время он всегда закрывался, Яня подозревала, что его поведение как-то связано с гранатами, но спросить не решалась.
Она достала из тумбы марлю и резинкой закрепила её у горловины банки. Когда краска будет готова, её следует процедить.
Янита никогда не начинала примерять к картинам краску, пока с точностью не отрабатывала способ её приготовления. Нельзя допустить, чтобы краска закончилась, а Яня не знала, как воссоздать цвета.
– Я на работу, – сказал отец у неё за спиной.
– Зачем? У тебя же сегодня выходной.
Отец не ответил, отчего у Яни вмиг изменилось настроение. Она выключила огонь, хотя вода ещё не закипела. Ждать, когда её особенность проявится в полную силу, было больше невозможно. Пришло время действовать.
На улице шёл дождь. Яня запрокинула голову, холодные капли били по глазам, губам, подбородку, отчаянно прижимались к шее, чтобы через мгновение улизнуть, скрыться глубоко под футболкой. Янита не знала, как уговорит бывшего преподавателя заниматься с ней, ведь родители не дадут денег на рисование…
С неотвратимой решимостью она быстро дошла до дома, на первом этаже которого располагалась художественная школа. Заветная дверь оказалась запертой. Яниту обдало жаром.
Задыхаясь от бессилия, она нажимала на звонок снова и снова, пока не открылась соседняя дверь.
– Чего звонишь? – спросила пожилая женщина. – Нет там никого, непонятно что ли?!
– Здесь была художественная школа, – промямлила Яня.
– Была да сплыла! Он ещё в том году в Москву уехал. Раньше приходить надо было.
Казалось бы, что ей стоило прийти сюда раньше, двадцать минут пешком, и вот она – та самая дверь. Однако нет никаких сомнений, что тонкая связь Яниты с миром, давно бы привела её сюда, если бы это хоть как-то могло повлиять на её судьбу. И конечно, Яня признается себе в этом позже, ну а пока, она повалилась на мокрый пол и достала из кармана маленький блокнот.
Звуки расходились то в одну, то в несколько линий, перемешивались, складывались в образы. Проявился грохот качелей, мелкий шорох кошачьих лап, раскаты грома и тысячи голосов. Янита набрала на кисть красную краску из ягод зверобоя, отвар настоялся как следует, и цвет выдался насыщенным. Улыбаясь, Яня в такт музыке начала накладывать на лист уверенные мазки: от светло-красного до бардового. Контраст создавал напряжение. Яня старалась не обращать внимание, что плечо и рука болели сильнее обычного. Не вытерпела, побежала к домашней аптечке за таблетками. Нашёлся только «Промедол», набрала шприц и вколола его в левую ягодицу. Успокоилась.
Вернулась к рабочему столу, схватила кисть и погрузилась в августовский закат. Цветовая гамма уплотнялась, и мало-помалу картина ожила, стала настолько реальной, как если бы сейчас открыли окно, и в квартиру проникло летнее тепло и запах малины.
Но этого было мало. Вот если бы кто-то помог ей, подсказал, как глубже передать ту красоту, которая переполняла её, мир, вселенную. Если бы она только научилась размножать свет…
– Мне кажется, или у тебя всё время играет одна и та же композиция? – с порога крикнул пьяный отец.
Яня вздрогнула, затем вскочила со стула и кинулась к нему в объятия.
– Нет, треки всё время разные. Музыка помогает мне рисовать. С моих глаз словно снята завеса. И я вижу всю красоту в первозданном виде, как будто выпила белизну и очистилась. – С умилением она приподняла рисунок, точно распознавая каждый аккорд мелодии в линиях, пританцовывала то ли в такт музыке, то ли подстраивалась под контрасты цветовой палитры. – Вот смотри…
Отец замер в дверях её комнаты, не решаясь приблизиться.
– Странная ты всё-таки, Янька. Собирайся, пойдём шпану погоняем!
– Можно мне остаться дома?
Янита с трудом представляла, как оставит рисунок незавершённым, ведь вдруг он станет тем самым бесконечным переживанием мира. Но и отца Яня боялась оставлять без присмотра, уверенная, что без неё он в очередной раз попадёт в аварию. Ведь как бы отец не был пьян, его заботило благополучие дочери. Но, к сожалению, не настолько, чтобы он мог усмирить внутренних «демонов» и не садиться пьяным за руль.
Полумрак улицы разряжал только свет фар. Отец уже сидел в машине, врубив на полную громкость шансон. Яня не понимала, как бывший музыкант мог довольствоваться такой музыкой теперь.
Она села в машину и выключила магнитофон.
– А мама где?
– Как всегда нигде, – он заржал.
Из-за брошенного дома рисунка Яниту как никогда раздражало поведение отца.
– Хочу вот так умереть. На скорости вылететь из поганой жизни! – гоготал он, сильнее давя на газ.
– А мне нравится жить.
– Ты ещё молодая. Когда-нибудь и ты станешь ненавидеть этот чёртов город!
Отец скалился и стучал по рулю, алчно предвкушая чужой страх перед собой – таким грозным, недружелюбным, несущим опасность. Вновь отдавшись своей особенности, Янита расширилась, впустила в себя мелькающие за окном дома, деревья и машины, словно спрятанные под тёмным пледом ночи. Образы глубоко оседали в ней, чтобы в любой момент она смогла извлечь их наружу и поделиться.
Отец резко нажал на тормоз. На улице окончательно стемнело.