Наталья Полесная – Ради красоты (страница 2)

Эти обозначенные мостики продолжают ритм. Не будь их, ты не смог бы представить, что следует за трам–пам. Но. Как только у тебя получится угадать концовку, именно тогда накатит ужас множественности. Привычки и ожидания сужают восприятие, упрощают реальность. Да, все человеческие существа к этому стремятся, но если общество оцивилизовывается, то можно видеть приятные сны. С водоворотами и водопадами. Парам-пам.

Жизнь больше похожа на коллаж, поэтому отбрось все свои представления и фантазии о цельном романе. Вот девочка, вот дом, вот картина в руках.

Хотя сравнение с коллажем мне больше не нравится. Лучше пустить свет через витражи.

Так бы вам сказала любая в курятнике.

Самая рыжая из рыжих

С тех пор как Янита впервые сварила краску из марены, прошло восемь лет. Любимая бабушка уже умерла, но Яня и теперь верила, что краски, приготовленные вручную, оживляли картину, вели со зрителем нескончаемый диалог. Некогда выученные рецепты, словно молитва, хранились не в памяти, они залегли намного глубже, упрочились в самом существе.

Димитровград в те годы был удобрен и покрыт копотью. Нещадное солнце тянуло из жителей последние силы. Подобно собственной обожжённой коже, люди черствели, сморщивались изнутри. Примиряли только расстояния: сто шагов под палящими лучами, чтобы оказаться в безопасном месте. Удобно и не хлопотно. К несчастью, не существовало углов, где хотелось бы задержаться: пыльные растрескавшиеся дороги, заваленные хламом квартиры, выжженные леса. Люди маялись от безденежья и тоски, не ждали ничего хорошего в будущем.

Янита не поддавалась общему унынию, пребывая в собственном мире особой восприимчивости и красок. Дар богаче, острее ощущать красоту с годами становился крепче. Но объяснить, что он из себя представлял, у неё не получалось, не хватало слов. В детстве ей казалось, будто все люди обладают такой же способностью, но ей так и не удалось встретить похожих на себя. Лишь в книгах удалось обнаружить отсылки к её особенности, которая, как она узнала позже, называлась «Синдромом Стендаля».

Ровно перед тем, как раздался истошный крик матери, Яня бережно складывала в рюкзак свои сокровища: завёрнутые в чистую тряпочку ножницы, складной ножик, намытые и высушенные полиэтиленовые пакеты, блокноты, уголь, карандаши, рисунки.

– Дочка, ты только посмотри, что он принёс! – воскликнула мать, когда Янита вбежала на кухню.

Яня скривилась: мать называла её дочкой, только когда собиралась сказать или сделать дурное. Эти материнские повадки, умелые извороты залягут в сознании дочери навсегда, и первым позывом на нежное обращение станет желание спрятаться и защититься.

Отец курил на балконе, время от времени проводя огромной ладонью по рыжей голове. Яня подобралась к столу, на нём лежала туго набитая холщовая сумка.

– Немедленно отойди! – крикнула мать.

– Не трогай, – вяло согласился отец.

Через окно, разделяющее балкон и кухню, Яня уловила его виноватый взгляд. Протянув руку, она отодвинула край сумки. Её сердце застучало с такой силой, словно выскочило из тела и повисло в воздухе, возле самого уха. Чтобы убедиться в реальности происходящего, Янита на секунду закрыла глаза, набрала в лёгкие воздуха и на выдохе ещё раз взглянула на сумку. Около десяти чёрных гранат так буднично прижимались друг к другу выпученными боками, точно это были мандарины в сетке.

– Зачем они нам? – спросила Яня.

– Твой отец всего боится, – мать взмахнула полотенцем, которым, надо думать, до этого лупила отца.

– Чего боится?

Пока мать раздумывала над ответом, отец втиснулся на кухню и рывком взял сумку со стола. Мать от испуга взвизгнула. Не мешкая, отец поднял сумку над головой и поставил её на антресоль в прихожей.

– Пусть пока побудет здесь, – заключил он, а после крепко обнял мать.

Янита отошла от них на несколько шагов, как отходят от мольберта, чтобы воспринять всю картину целиком и нанести на холст невидимые мазки. Отец был красив – высокий, широкий, с греческим профилем, внешне мать сильно уступала ему, но она, конечно, никогда бы не призналась в этом. Азартная во всём, она не могла быть на вторых ролях, не любила проигрывать и в любом конфликте последнее слово оставалось за ней. Несмотря на то, что отец якшался с уголовниками, в их семье безраздельно властвовала мать, деспотично отстаивая мещанское мировоззрение. Отец же стал жертвой её манипуляций. Но этого, кроме них троих, никто не знал. Быть может, потому, что Янита знала правду о тиранических наклонностях матери, но не разделяла её убеждений, их отношениям так и удалось сложиться.

Янита провела в воздухе невидимой кистью и поспешила покинуть ставшую интимной кухню.

– Ты куда это собралась? А ну, вернись! – крикнула мать ей вслед, но Яня, прихватив рюкзак, успела выскочить из квартиры.

Неудивительно, что на фоне крупных художественных фантазий, занимавших Яню целиком и полностью, домашние события проходили мимо неё. Они не то чтобы её не касались, просто неуловимо ускользали, и только иногда, словно репейники, цепляли внимание на крохотные крючки. Но и тогда вызывали в ней не больше, чем лёгкое недоумение. Оттого так сильно потрясут Яниту случившиеся в недалёком будущем жуткие необратимые события.

Солнце только принялось, но воздух уже налипал на кожу. Богдан попытался его стряхнуть, но лишь сильнее вспотел. Передвигаясь от тени деревьев к тени зданий, он, наконец, добрался до любимого из-за глухой тиши парка. Яня сидела на траве, прислонившись к дереву, вглядывалась в камыши, что росли у кромки воды.

Богдан подкрался.

– В какой руке? – он прятал руки за спиной.

– В левой, – весело отозвалась Яня.

– Угадала!

Он показал ей маленький блокнот, на обложке красовался раздавленный инжир. Янита приняла блокнот и залилась смехом.

Янита БЕЛОВА 1990–2020

Зарисовки в блокноте с инжиром

Поступление: смоква (лат. Fícus cárica) хрустит мякотью в августе. Обнажает костистую свежесть. Может даровать обет молчания, если раздастся клич радости над красной непролазной глиной. Спеет и кидается в ноги девушкам, что бредят туманной пылью. Складывают из костей косы.

Тогда – хрустит мякотью в августе, обнажает.

Не было ничего прекраснее её смеха, но стесняясь сказать об этом, Богдан принялся рассматривать рисунки.

– Ты так часто изображаешь лист крапивы…

– Потому что изумруд искрится в их гребнях, – она снова засмеялась.

Как он не старался проникнуться образами, ему это никак не удавалось.

– Классно, – едва слышно произнёс он.

Яня понуро кивнула, в её непроницаемых серых глазах мелькнуло сожаление, что главное опять не проявилось. Богдану не открылись те неповторимые пути, которые ежедневно проходила она. Не пробрало щекотание, что вздымалось снизу и пронизывало до костей, хватало за затылок и потрясывало.

Она взялась за рюкзак и нашарила белое вафельное полотенце и хлопковый мешочек. Полотенце аккуратно расстелила на земле, высыпала на него свои богатства – сушёные травы. Уложив растения на положенные места, Яня стала зарисовывать их в новый блокнот.

Время близилось к полудню, жара становилась нестерпимой даже в тени.

Богдан, бросив под голову кофту, растянулся у ног Яниты. Задрав голову, он наблюдал, как она старательно придавала объёмы, штриховала, копировала потемневшие на листьях области, пятна в виде кратеров, побуревшие изломы, скрученные края. В напряжённом возбуждении она непроизвольно хмурила брови или открывала рот. Богдана поражала настойчивость, с которой она рисовала. Несмотря на то, что правая рука практически не двигалась, она раз за разом бралась за непосильную, казалось бы, работу.

Из-за травмы плеча, случившейся в начальных классах, Янита бросила художественную школу. Теперь, даже если она невысоко поднимала правую руку, внутри отдавало ожогом. Яня научилась изощряться: укладывала альбом возле себя и рисовала, шевеля только кистью. Ошеломлённые произошедшим родители в последнюю очередь думали о том, сможет ли их дочь стать художником. Родители каждый день заставляли её разрабатывать руку, но вместо этого, закрывшись комнате, Яня рисовала. Погружённая в образы, она не могла понять, как, на самом деле, вредит себе. Состояние дочери, конечно же, не становилось лучше, а мать хоть и сильно переживала по этому поводу, но допустить хирургического вмешательства не могла. Так недуг, от которого можно было избавиться, укрепился навсегда. Для Яниты это означало полную смену планов. Не стоило надеяться ни на академию художеств, ни на почётное место среди других творцов. Однако расстраивалась она недолго. Вскоре, примирившись с новыми обстоятельствами, Яня стала наслаждаться рисованием как никогда прежде: не пытаясь больше творить как все, точнее, это физически стало невозможным. И в лёгкой печали, что её рисунки никогда не смогут приобрести масштаб, Яня часто оставляла зарисовки в маленьких блокнотах.

Янита на секунду замерла, затем в беспокойстве достала из кармана пузырёк с таблетками. С закрытыми глазами подождала, пока боль не снимется, не спрячется, а тело не укроется химическим маревом.

– Больно? – спросил Богдан, приподнимаясь.

– Ничего.

С годами её особенность тонко воспринимать красоту раскрывалась, позволяла проникать в предметы глубже, становиться с ними чуть ли не одним целым. Ещё минуту назад она была камышом, пригретым солнцем, теперь она стала корой дерева и ощущала под собой густую смолу. Но полностью отслоиться, ускользнуть из реальности не позволяло тело: болью в плече оно всё время возвращало обратно.