Наталья Осояну – Балканские мифы. От Волчьего пастыря и Златорога до Змея-Деспота и рыбы-миродержца (страница 15)

Надо, чтоб один из вас снял перстень Да подвесил на буковой ветке, В цель стреляйте быстро, друг да другом — Тот, чей будет самый меткий выстрел, Станет всеми нами верховодить. Снял сеймен с руки тяжелый перстень Да подвесил на буковой ветке, Стал один стрелок сменять другого, В цель, как ни старались, не попали. Ну а девка молвила спокойно: — Чауш[79], ты подай-ка мне ружьишко! Грохот раскатился над долиной, И упал с буковой ветки перстень. Вновь сеймены сильно разозлились, Вновь они ворчали и кричали — Не хотели девку воеводой. А она промолвила спокойно: — Вы берите камни да бросайте, Кто из вас мой камень перебросит, Тот и будет нами верховодить, Надо мной одержит он победу. Один за другим бросали камень, Но никто не смог взять верх над девкой — На десять локтей опережала. Так в дружине в семьдесят сейменов Сирма-девка стала воеводой[80].

В 1770 году итальянский ученый, писатель и путешественник Альберто Фортис отправился в первое из многих путешествий по Далмации — нынешней Хорватии, — обусловленное во многом политическими интересами его меценатов. Фортис описал свои впечатления в путевых заметках, опубликованных в 1774 году, переведенных на немецкий, английский и французский и вызвавших всеобщий интерес к культуре балканских морлахов — так называли исповедующих христианство жителей сельской местности Далмации и Герцеговины, которые уже в XIX веке ассимилировались и стали сербами или хорватами. Фортис использовал этот термин во многом ради того, чтобы продемонстрировать отличие между населением прибрежных регионов, которое подверглось итальянскому влиянию, и остальными. Полное название его упомянутого труда — Viaggio in Dalmazia dell'abate Alberto Fortis («Путешествие аббата Альберто Фортиса по Далмации»). Принято считать, что эта книга внесла немалую лепту в развитие европейского романтического движения.

Йован (Джованни) Ловрич, уроженец города Синь, хорватский писатель и студент, изучавший медицину в Венеции и Падуе, через два года после Фортиса опубликовал критические заметки, в которых тщательно разобрал недочеты и промахи, допущенные автором: Osservazioni di Giovanni Lovrich sopra diversi pezzi del viaggio in Dalmazia del Signor abate Alberto Fortis («Наблюдения Джованни Ловрича о различных частях поездки аббата Альберто Фортиса в Далмацию», 1776 год).

Фортис первым записал песню «Хасанагиница», которая приобрела необыкновенную известность. Она считается неотъемлемой частью хорватского, сербского и боснийского культурного наследия, количество ее переводов на разные языки исчисляется десятками! Даже в черновиках А. С. Пушкина сохранилось начало его собственной версии, известное по первой строке: «Что белеется на горе зеленой?»

^{Морлачки. Гравюры Жака Грассе де Сен-Совёра. XVIII в.}

^{Los Angeles County Museum of Art}

Сюжет песни в полной мере отражает тяжелую женскую долю. В ней идет речь о том, как раненный в битве Хасан-ага письмом уведомляет свою жену Фатиму из семьи Пинторовичей, что он с нею разводится, поскольку она не приехала его навестить. Брат забирает абсолютно бесправную Хасанагиницу в родительский дом, вынуждая ее расстаться с пятью маленькими детьми, и уже через неделю находит ей нового мужа — вопреки всем мольбам этого не делать. Когда свадебная процессия проезжает мимо дома Хасан-аги, дети зовут мать вернуться, она приходит, чтобы раздать им подарки, а потом происходит следующее:

Это видит храбрый Хасан-ага, И зовет он сыновей обратно: «Возвратитесь, милые сиротки! Злая мать не сжалится над вами, Сердце у нее подобно камню». Услыхала Хасанагиница, Белой грудью на землю упала И рассталась со своей душою От печали по своим сиротам[81].

В 1807 году был опубликован роман французской писательницы мадам де Сталь «Коринна, или Италия», имевший огромный успех у читателей. В нем есть сцена, отражающая как внутренний мир и убеждения главной героини, так и тот самый интерес к Балканам, возникший у европейцев благодаря «Путешествию аббата Альберто Фортиса по Далмации». Не обошлось в этой сцене и без романтического пафоса и снисходительного отношения к «дикому народу» — что ж, такова особенность эпохи.

^{Иллюстрация из книги «Наблюдения Джованни Ловрича о различных частях поездки аббата Альберто Фортиса в Далмацию».}

^{Fortis, Alberto (1774). Viaggio in Dalmazia dell' abate Alberto Fortis / National and University Library of Slovenia}

— Далмация, которую вы видите отсюда, — продолжала Коринна, — и которая некогда была населена таким воинственным народом, еще сохранила и поныне следы былой дикости. Далматы так мало знают о событиях, происшедших в мире за последние пятнадцать веков, что до сих пор еще называют римлян «всемогущими». Правда, они обнаруживают кое-какие познания и о новых временах, называя вас, англичан, «морскими воителями», ибо вы часто заходите в их порты, но им ничего не известно о других странах и народах.

<..>

Между тем народы, еще сохранившие близость к земле, до сих пор ее чтут и черпают вдохновение в этом чувстве. «Пещеры священны», — говорят далматы, очевидно, выражая свой смутный страх перед тайнами природы. Их поэзия слегка напоминает поэзию Оссиана, хотя они и жители Юга; но существует лишь два способа воспринимать природу: ее можно любить, как любили древние, приукрашивая и населяя ее множеством прекрасных созданий, или же страшиться ее тайн и, подобно шотландским бардам, предаваться меланхолии, которую навевает все неведомое и непонятное[82].

В 1809 году война Пятой антифранцузской коалиции, в которой участвовали с одной стороны Австрийская империя и Великобритания, а с другой — Наполеон и его союзники, завершилась подписанием Шенбруннского мирного договора. По этому договору Франция получила ряд территорий, в том числе те, из которых позже были образованы Иллирийские провинции, состоявшие из Далмации, Каринтии, Истрии и Крайны[83]. По историческим меркам они исчезли в мгновение ока — уже в 1816 году, — однако оставили свой след в истории Балканского региона, заложив основы развившегося позднее культурно-политического движения под названием иллиризм. Нас интересует один вполне конкретный факт: в 1812 году французский писатель Шарль Нодье был назначен по протекции Жозефа Фуше, герцога Отрантского, директором библиотеки в городе Лайбах, который примерно через сто лет переименуют в Любляну.

В наше время Нодье не слишком известен и пребывает в тени других французских авторов, современников и последователей. Между тем он был очень многогранным и бесспорно талантливым человеком, знатоком наук гуманитарных и естественных (лингвистом и энтомологом), библиотекарем, прожившим интересную и временами бурную жизнь, литературным новатором и экспериментатором, предтечей романтического направления в литературе… В Лайбахе он, по собственному признанию, не уделял делам библиотеки слишком много внимания, зато какое-то время редакторствовал в газете «Иллирийский телеграф», которая публиковалась под эгидой наполеоновских властей на четырех языках (французском, немецком, итальянском и словенском), и живо интересовался местными нравами. Из этого интереса вырос самый коммерчески успешный роман Нодье — «Жан Сбогар», в черновом виде написанный в том же 1812 году и опубликованный в 1818-м.

Британской музы небылицы Тревожат сон отроковицы, И стал теперь ее кумир Или задумчивый Вампир, Или Мельмот, бродяга мрачный, Иль Вечный жид, или Корсар, Или таинственный Сбогар.

Пушкин знал, разумеется, что Сбогар был плодом не британской, а французской музы (как и Вечный жид, персонаж Эжена Сю), но Байрон опубликовал своего «Корсара» немного раньше — архетип закрепился раз и навсегда, и мы теперь называем таких героев байроническими. Действие романа происходит в Далмации, сюжет строится вокруг знакомства хрупкой красавицы Антонии, дочери французского эмигранта, и синьора Лотарио. Все происходящие события так или иначе связаны с мрачной и таинственной фигурой бандита Жана (с учетом местной фонетики, его правильнее было бы называть Йованом) Сбогара, обитающего в замке Дуино. У современного читателя романтизированный образ благородного разбойника и одновременно философа с прогрессивными воззрениями способен вызвать усмешку, но стоит отметить, что Нодье опередил литературные тенденции своей эпохи. И еще «Жан Сбогар», невзирая на весь пафос, крайне поэтичное, удивительно красивое произведение.

И чужестранец, наделенный пылким воображением, которому хоть раз довелось услышать где-нибудь на берегах Далматии вечернюю песню морлацкой девушки, дарящей ветру звуки, которым не способно обучить никакое искусство, не сумеет подражать никакой инструмент и не в силах передать никакие слова, поймет чудо с сиренами в «Одиссее» и, улыбнувшись, простит Улиссу его заблуждение[84].

Еще одна история из эпохи литературного романтизма, связанная с Балканами, — мистификация «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине», созданная и изданная молодым Проспером Мериме в 1827 году. Если верить авторскому предисловию ко второму изданию сборника, когда интрига уже была раскрыта, все началось с того, что он и его друг Жан-Жак Ампер очень хотели совершить путешествие из Триеста до Рагузы[85] по побережью Адриатики, но им не хватало денег. Так и родилась идея описать путешествие заранее, продать свой труд и заработать необходимую сумму. Проспер Мериме, выучив пять-шесть славянских слов, написал все баллады (точнее, их «прозаические переложения» с иллирийского — сербохорватского — языка) за две недели.