Наталья Масальская – Темные тайны белой ведьмы (страница 13)

– Так вот, профессор Ольховский говорит, что ваши уроки вызывают живой интерес у учеников, – Богумир выпрямился в кресле и подвинул ближе стакан с чаем, который пил до моего визита. – Я подумал, а что, если вы возьмете еще пару учебных часов? У вас заняты только четыре дня из пяти. Да и то, если не ошибаюсь, по четыре урока. Вам, наверное, скучно? – голос Берендеева был мягким, даже заискивающим. Он медленно мешал серебряной ложечкой чай.

– Э, как-то не думала об этом, – растерялась я. – Конечно, если вы так решили.

– Я стараюсь не придерживаться строгих правил в составлении учебной программы для наших студентов. Ваш предмет новый, но учитывая интерес ребят к нему почему бы не дать вам возможность раскрыть свой потенциал.

Голос директора звучал все тише, а монотонное позвякивание ложечки о стеклянные края стакана все громче, пока оно не заняло все мои мысли. Голос Берендеева звучал где-то далеко, я с трудом могла различить отдельные слова. Картинка перед глазами смазалась, веки потяжелели, и я будто провалилась в звенящий колокольчиками дурман…

– Ну вот и договорились. Сразу после каникул и начнете, – весело произнес Берендеев и поднялся из-за стола. Я продолжала сидеть на стуле и хлопать ресницами. Боже, я что, заснула?

– Вам все еще нехорошо? – осведомился директор, подавая мне руку, чтобы помочь подняться. – Сейчас же идите к Ядвиге Марковне, она вмиг поставит вас на ноги.

Я вернулась к себе совершенно разбитая. Снова разболелась голова. Похоже, что Ольховский меня проклял. Я выпила еще пару таблеток и залезла в постель. Спать!

Во сне я снова увидела мужчину без лица. Он стоял во дворе дома, где мы жили с Ба. Чтобы войти в подъезд, ему оставалось лишь перейти дорогу, но он не двигался.

Я смотрела на этого человека со смесью тревоги и любопытства. Было ощущение, что все краски мира вылиняли, и только мужчина был настолько четким и ярким, что казался почти нереальным. Его волосы тяжелой антрацитовой волной закрывали спину до самого пояса. Даже длинный бархатный сюртук не мог скрыть его сильное тело. Мужчина не шевелился, точно окаменел. Стоило мне подумать об этом, как он начал медленно поворачиваться. Мое любопытство сменилось замешательством. И если одна часть меня непременно хотела увидеть его лицо, другая призывала бежать.

Тело мое дрожало, а ноги будто вросли в землю. Еще пара мгновений и я наконец узнаю кто он. Но все происходило, как на испорченной видеозаписи. Стоило мне увидеть ухо и часть его щеки, как он снова оказывался стоящим ко мне спиной.

Я подсознательно чувствовала в нем угрозу, но вряд ли она была сильнее любопытства. Я сделала над собой усилие, чтобы отвести взгляд. На секунду все вокруг погрузилось во тьму, а тут же ослепительный свет заставил меня зажмуриться. Я села на кровати, не понимая, где нахожусь.

Глава 11

Я сидела на кровати и никак не могла до конца проснуться. Голова больше не болела, но была как в тумане. Я посмотрела на часы, уже начался ужин. Ничего себе, я проспала почти весь день. Нужно встать иначе я продрыхну до самой ночи, а потом буду слоняться по гостиной, не зная, чем себя занять.

Поднялась с постели и потянулась, разминая затекшие мышцы. Да что со мной происходит? Туман в голове не хотел рассеиваться, даже после того, как я умыла лицо холодной водой. Неужели заболеваю?

Доплелась до общего зала и бухнулась на свое место. За учительским столом никого не было. Видимо, я пришла самая последняя. Взяла стакан с клюквенным киселем и, закинув ноги на соседний стул, принялась не спеша потягивать густую сладкую массу.

– Ради всего святого, вы же девушка. Где ваша женственность?

Голос Златана раздавался откуда-то сзади. В нем слышались нотки раздражения, делающие его резким. Видимо, вид моих закинутых на стул ног, вызвал у этого поборника правил изжогу.

– Знаете, что, профессор, расходовать такой дорогой товар, как женственность, на мужчин, которые не умеют себя вести по-мужски слишком расточительно. Как вы считаете?

Ольховский медленно наклонился к ко мне и пугающе тихо проговорил прямо в ухо:

– Уберите ноги со стула.

– А, если нет. Придушите меня? – я развернулась и вызывающе уставилась ему в глаза, в которых горело негодование.

Его доминирующая аура тяжелым куполом накрыла меня. Но это лишь подстегнуло мою и без того рвущуюся наружу магию. В памяти, как назло, всплыл наш ночной разговор. Волна ярости мгновенно сделала воздух тугим и тяжелым, сдавливая пространство вокруг, разбивая его на атомы, разгоняя их до такой скорости, что воздух стал искриться и удушливая, раскаленная волна заполнила все пространство под куполом, выставленным Ольховским. Я чувствовала, как мой яростный взгляд выжигает кислород в его легких.

– Перестаньте… – захрипел профессор, судорожно хватаясь за ворот сюртука, точно удавку, обившуюся вокруг шеи.

Я опомнилась и отвела глаза. Мелкие раскаленные частички, наполнившие пространство вокруг нас, на миг замерли и тут же рассеялись пеплом. Воздух снова стал прохладным и прозрачным. Златан в бессилии оперся рукой на стол и судорожно вдохнул. А я, ругая себя последними словами, как ошпаренная, выскочила из-за стола. Только закрыв за собой дверь апартаментов, я выдохнула.

«Черт тебя побери! Что ты творишь? – пронеслось в голове.

От гремучего коктейля из обиды и чувства вины хотелось плакать. Все внутри дрожало, мысли путались и ощущение полного фиаско, тупым ржавым гвоздем, царапало сердце. Перед глазами до сих пор стоял задыхающийся Ольховский. Хотелось вылезти из этого окончательно свихнувшегося тела и убраться на край земли, в какой-нибудь вылинявший, продуваемый всеми ветрами клочок земли, где меня никто не найдет.

Долго придаваться самобичеванию у меня не вышло. Кто-то с силой навалился на дверь в другой стороны. Я была уверена, это Златан. Пришел придушить меня. Дверь под напором задрожала, готовая слететь с петель. Я закрыла глаза, приготовившись принять смерть с высоко поднятой головой.

Я вздрогнула, когда дверное полотно с силой ударилось о стену. Даже не открывая глаз, я чувствовала присутствие Златана. Он почти бесшумно подошел и… Коснулся моей щеки. Не наорал, как обычно, а нежно провел ладонью по лицу. Его большой палец дотронулся до моих век, прошелся по переносице, очертили контур губ. Я могла лишь рвано дышать, не смея даже пошевелиться. Тугая пружина ярости, до диких, болезненных спазмов скрутившая все внутри, начала отпускать. Сознание прояснялось. Чувство вины и одиночества вдруг навалились на меня, лишая выдержки, и я на ощупь схватилась за лацканы его пиджака и уткнулась пылающим от волнения лицом ему в грудь.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала я.

Златан крепко обнял меня. Мы стояли, боясь разомкнуть объятия, в тайне друг от друга наслаждаясь такой редкой и такой желанной близостью.

– Тебе лучше? – жарко выдохнул он мне в макушку.

Я коротко кивнула, не смея посмотреть ему в глаза. Златан и не требовал, просто продолжал сжимать меня в объятиях.

– Я знаю, как это ужасно, когда не можешь справиться с ненавистью и болью. Они как вредоносная бацилла проникают в тебя, лишая воли.

Я отстранилась и посмотрела на него. Златан такой сильный и уверенный в себе, было сложно представить себе, что он с чем-то не может справиться.

– Ты научишь меня? – глядя ему в глаза, тихо спросила я.

– Научу, – уголки его губ чуть приподнялись. – Если обещаешь слушаться.

– Обещаю, – я неловко улыбнулась в ответ.

То, что грозило обернуться катастрофой, в конечном итоге оказалось спасением. Да, Ольховский заносчивый и самодовольный, но я чувствовала в нем нечто, что не давало мне покоя, волновало, лишая сна.

Вы когда-нибудь ощущали смятение, при взгляде на почти не знакомого вам человека? Понимали, что именно ему предстоит сыграть в вашей судьбе не последнюю роль? По вашим щекам текли слезы осознания и глубокого душевого единения, при одном взгляде на него, даже если вы еще не понимали их природу?

Я так часто злилась на Златана. Злилась на то, что он даже не пытался защитить меня. А ведь я помогла ему, мог бы хоть немного быть благодарным. Злилась на себя, за эту странную привязанность. Но больше всего злилась на его напускное безразличие. Оно цепляло как репей, кололо как шипы розы, заставляло сердце тяжело и болезненно биться в груди в надежде на успокоение, которого у меня больше не было.

Вам кажется, что это глупо? Я вдруг с ужасом осознала, так выглядит любовь. Будто я пронесла ее через тысячелетия. Через города и страны, через сотни жизней прожитых и забытых мной. Мне вдруг стало страшно. Не за то, что мое сердце выбрало именно его – невозможного, колючего. А за то, что я могла никогда его не встретить. В одном из музеев Милана я видела статую Святого Варфоломея. Теперь я понимала, как это, когда у тебя больше нет кожи.

Златан ушел, убедившись, что со мной все в порядке. Вскоре мысли о любви сменил интерес к его брошенным в порыве жалости словам. Интересно, что за ненависть и боль мучают его? Это как-то связано с тату у него на животе и поисками избранного?

Я сидела с ногами на диване и откинувшись на его мягкую спинку, закрыла глаза. Хотелось как в детстве, уйти в свой мир. Прекрасный и только мой. Я часто пряталась там от холода и неприятия мира реального.