Наталья Куртакова – Пепел и Прах (страница 23)

Перед глазами вспыхнул костер. Он горел в ней каждую ночь. Запах гари, хруст углей, ее собственный крик – дикий, нечеловеческий. Руки, пустые, хотя секунду назад в них лежало маленькое тельце.

– Он даже не успел заплакать…

Губы дрожали. Она ударила кулаком по камню – раз, другой, пока боль в костяшках не слилась с адом в груди. Кровь сочилась из разбитых суставов, смешиваясь с дождевой водой, стекая по граниту. Но эта боль была ничтожной.

– Я держала его… держала…

Пальцы сжались в пустоте, пытаясь обнять неосязаемое. В памяти всплыло крошечное личико – совершенное, хрупкое.

– Прости… прости…

Она прижалась лбом к плите, будто холодный камень мог передать весть той, чье имя было на нем высечено.

– Линн… скажи ему… скажи моему мальчику…

Но слова застряли. Какие слова подобрать для ребенка, не услышавшего даже колыбельной?

Тело содрогнулось – не от холода, а от жгучего воспоминания. Момент, когда Раймонд вырвал его из ее рук. Его глаза – пустые, как беззвездная ночь. Голос, четкий, как приговор:

«Он уже мертв.»

И затем – пламя.

Руки потянулись к животу, к плоской, пустой поверхности. Там, где недавно шевелилась жизнь. Где она разговаривала с ним, пела, представляла его на руках…

– Я должна была защитить тебя…

Слезы текли горячими и горькими, смешиваясь с дождем. Она не вытирала их. Пусть весь мир видит. Пусть боги видят.

– Не терзай свою душу, – голос матери прорезал плач, а теплые, знакомые руки мягко обвили ее плечи. – Смерть ужасна, дитя мое… Но это не конец. Ушедшие – с богами. А нам, живым… нам нужно снова научиться дышать.

Адея медленно подняла глаза, в которых застыла пустота.

– Как? – прошептала она, и в этом слове звучала вся ее боль. – Как ты смогла… просто жить дальше?

Маргарита вздохнула, ладони ее дрогнули.

– Не было выбора. Джоув требовал заботы, а под сердцем уже шевелился Овид… Жизнь не спрашивает, готово ли твое сердце. Она просто… продолжается.

Слова вонзились в Адею, как раскаленный нож. Она резко вырвалась из объятий, фиолетовые глаза вспыхнули яростью.

– Ты хочешь, чтобы я забыла?! Забыла его пальчики, его лицо?! – Голос сорвался на хрип.

Но взгляд, встретившийся с материнским, погасил гнев. Перед ней стояла не строгая женщина из детства, а такая же израненная душа.

Время пощадило облик Марго – она оставалась прекрасной. Добрые глаза, морщинки – волны. Простое синее платье облегало стройную фигуру. Лишь волосы посеребрились, но это придавало ей достоинство.

Адея отвернулась к камню, пальцы вцепились в края шали. Холодный ветер играл ее белыми прядями.

– Нет у меня причины жить, матушка, – голос прерывался. – Четыре года молила всех духов, ходила к ведуньям, пила зелья… И когда жизнь затеплилась… Чувствовала каждое движение, говорила с ним… Умоляла мужа уехать, чуяла беду. Но он… был непреклонен.

Она всхлипнула – слез больше не было. Лишь дождь выражал горе. Маргарита протянула дрожащую руку, коснулась дочерней спины:

– Жизнь… продолжается, дитя. Так воля Дхара. – В ее тихом голосе звучали мудрость и боль. – Потери – как стрелы в сердце. Но, может, твое горе – почва для новой жизни?

Адея вздрогнула от прикосновения, как от ожога. Глаза, красные от муки, метнули искру гнева.

– Новая жизнь? – прошипела она, впиваясь ногтями в ладони. – Благодарить богов за то, что вырвали его? За то, что оставили пустоту? – Голос нарастал, сливаясь с ветром. – Я даже имени ему дать не успела! Только костер!

Марго не отстранилась.

– Помнишь, как брели вдоль реки у Черных Скал? – Пальцы матери выписывали в воздухе узоры прошлого. – Ты испугалась звона льдин, прижалась ко мне, а я шептала: «Смотри, вода мягче шелка, но за тысячу зим съедает скалы». – В ее глазах мелькнула тень улыбки. – А весной… в тех трещинах пробивалась кровохлебка. Алая, как рана, упрямая, как память.

Ее шершавая ладонь легла на дочернюю грудь, где сердце билось, как пойманная птица.

– Ты думаешь, Дхар вложил в нас боль просто так? – Маргарита наклонилась так близко, что Адея ощутила ее дыхание – горькое от полыни, сладкое от колыбельных. – Ты – и трещина в камне, и семя в ней. Пока дышишь – твоя история не дописана.

– Мама… – голос Адеи дрогнул. – А если… я рассыплюсь, как песок? Не останется даже щели?

Марго обвила ее плечи платком, пахнущим очагом.

– Тогда я стану твоей скалой, – прошептала она, прижимая дочь так крепко, что та услышала стук двух сердец. – Буду держать, пока корни не вцепятся в камень. А когда окрепнешь – вместе увидим, как камнеломка пронзит тучи. Небеса… они ближе, чем кажется, когда растешь из темноты.

Молчание повисло густое, как смола. Ветер замер. Первой не выдержала Маргарита.

– Сердце матери… – ее пальцы дрогнули на спине Адеи, – …помнит каждого. Даже тех, кого забрал Дхар. Но ты жива. А значит, должна помнить и о живых. Виктор…

Адея выпрямилась, выскользнув из объятий. Белые ресницы взметнулись, открывая фиолетовые глаза, полные яда.

– Виктор? – сухой, треснувший смешок. – Забыть того, кто отнес нашего сына в костер?!

– Он твой щит, – голос матери стал тверже. – И обет, данный богам, перевешивает слезы. Виктор молод, красив… а в Садах девки так и норовят затянуть моряков в сети.

Адея натянула шаль на голову, словно саван. Колючая шерсть впилась в кожу, но она чувствовала только леденящий холод.

– Говорите прямее. Я устала от притч.

Марго вздохнула. За холмом завыл ветер.

– Три луны назад, когда вы вернулись, раненые… – она заметила, как дочь съежилась, – …ты заперлась в склепе с куклой. О нем заботилась Лаура. Перевязывала, поила. А теперь… – Мать приблизилась, ее тень накрыла Адею. – …ходят слухи, что она проводила с ним ночи. Твой муж – не камень, чтобы ждать вечно.

Адея замерла. В ушах звенело. Лаура… сестра, чьи руки пахли медом, а не пеплом. Которая смеялась, когда Адея впервые привела Виктора.

– Вы предлагаете родить нового, – прошипела она, – чтобы заменить того, кого он убил?

Маргарита схватила ее за плечи, встряхнув с неожиданной силой:

– Чтобы спасти твой брак! Или хочешь, чтобы Лауру выгнали, как блудницу, а Виктор уплыл с первой шлюпкой?

Адея вырвалась, споткнувшись о корни бука. В глазах матери она увидела не боль, а страх – страх перед позором.

– Он не моряк, – выдохнула Адея. – Он…

– Он твой муж! – перебила мать. – Если не хочешь потерять все – иди к нему сегодня. И пусть Дхар простит нас за эту ложь.

Слова вонзились, как лезвие. Земля уходила из – под ног. Пламя костра вновь вспыхнуло в памяти, обжигая веки. Руки сжались на животе.

– Не могу, – голос сорвался в шепот. – Вы все… слепцы! Райм… – Запретное имя обожгло язык. Она стиснула зубы. – Виктору все равно! Он бессердечно забрал его. А теперь… – Адея содрогнулась при мысли о его руках – грубых, пропахших дымом и смертью. – Как я лягу с ним? Чтобы родить еще одну жертву?

– Мужчины – не мы, – в голосе Маргариты зазвенел надтреснутый металл. – Их души – весла: рубят волны, не чувствуя боли. Виктор… – она попыталась поймать взгляд дочери, но Адея смотрела на горизонт, где море сливалось с тучами. – …он носит в себе бурю. Соль съела мягкость, но ты… – Ладонь дрогнула, касаясь щеки. – Ты дала обет. И даже если его душа – смола, а слова – ножи, ты должна…

– Должна? – Адея рванулась назад, шаль соскользнула, упав на плиту. – Он не моряк, матушка. Он… – Губы задрожали. Порыв ветра донес запах гари – тот самый, что витал над их домом в Суле, когда Раймонд – Виктор сжег преследователей. Вспышка: тела в пламени, его пустые глаза – угольные ямы.

Маргарита не могла понять. Как объяснить, что ее муж – последний из авест, чьи пальцы рождают огонь, пожирающий молитвы? Адее хотелось излить душу, смыть слезы в материнском тепле, но страх сковывал. Она видела, что сделал Раймонд с теми, кто пришел в Сулу, как пламя поглотило их дом. Она знала: не станет матерью, пока он не сбросит бремя огня, не вернет его богине – прародительнице. Слова прижимались к губам, но оставались запертыми, как в гробнице. Вместо них она лишь прижала щеку к ладони матери, закрыла глаза, представляя себя маленькой, защищенной.

– Что же мне делать? – выдохнула она, не ожидая ответа.

И тогда, словно в ответ на отчаяние, перед глазами всплыла Беккай. Маленькая ведьма с корзинкой трав и глазами цвета утреннего тумана. Та, что принимала роды, приложив к животу Адеи рунический камень. «В час, когда будешь одинока… – эхом отозвался в памяти ее голос. – Кинь эти камни себе под ноги, и я найду тебя».

– Будь ласковой с мужем, – настойчиво повторила мать, гладя дочь по волосам. – Покорной. Боги…

– Мне нужно идти! – Адея перебила, рванувшись к дому, словно от преследующих теней.

«Ведунья… Беккай… Ее сила… темная. Чужая. Но… она помогла при родах тогда. А светлые боги …они не услышали. Не спасли. Может… может другие Силы?..» – Мысль пронеслась, обжигая и пугая. «Нет! Это кощунство! Сама мысль – грех! Матерь Дана видит мои помыслы! Она отнимет последнее… или покарает!»

Паника сжала горло. Она должна была изгнать эту мысль. Изгнать искушение. Закопать его. Сжечь мосты к тьме. Искупить свою слабость.

Единственной мыслью был мешочек Беккай. Адея спотыкалась о скользкие камни. Выбежав на улицу, она ворвалась в родительский дом. Бросилась в спальню. Руки дрожали, перебирая груду тряпок в углу.