Наталья Куртакова – Пепел и Прах (страница 2)

Элху молчал, всем существом впитывая слова. В его голове всплыл образ из «Книги Цепей Пустоты», которую дал ему Незнакомец: паутина реальности, которую нужно разорвать. Но слова Фалариса предлагали нечто иное – не разорвать, а переплести заново, по своему усмотрению.

– А люди в этом королевстве… – Фаларис усмехнулся, и в усмешке этой была леденящая душу правда. – Люди – это всего лишь камни для этой стены. Но камни эти… неровные. Хрупкие. Слишком острые здесь, слишком круглые там. Слишком непослушные. В них есть дыры – их страхи, их глупые мечты, их память о том, кем они были до того, как стали частью стены. Взгляни на этих солдат снаружи. Они мечтают о добыче, о женщинах, о славе. Это – неровности. Их нужно сбить.

Король поднял свой кулак, сжав его так, что костяшки побелели.

– Доктрина моего отца, «Укладка Камня»… ее суть проста. Чтобы построить такую стену, каждый камень – каждого человека – нужно обтесать. Обтесать его волю. Его страхи. Его мечты. Все лишнее, что мешает ему идеально, плотно лечь в предназначенное ему место в общей кладке. Понимаешь? Мы берем мягкую, податливую глину человеческой души и обжигаем ее в печи дисциплины, пока она не станет твердой, как керамика. Одних – в солдат. Других – в землепашцев. Третьих – в чиновников. И никто не смеет выбиться из своего ряда. Первый Хеллфорт отец строил десять лет. Не из – за нехватки рабов. А потому что подбирал камни. Смотрел, кто куда лучше ляжет. Кого можно положить в основание, а кого – наверх. И каждый, кто проявлял своеволие… его воля становилась тем самым раствором, что скреплял других. Его страх заражал остальных, заставляя их держаться друг за друга. Это и есть алхимия.

Элху понял. Он понял так ясно, как будто всю жизнь ждал этих слов. Это была философия, оправдывающая все. Все! Нищету его детства, грязь Кар – Тукульти – Нинурта, страдания тысяч людей. Все это было просто… обтесыванием камней. Предварительной обработкой материала для Великой Стены. У него перехватило дыхание. Это было гениально в своем чудовищном цинизме.

– Сила правителя, – голос Фалариса стал тише, но тверже, – это не в умении фехтовать или вести в бой. Это тираническая Воля. Воля, которая выступает цементом, скрепляющим эти обработанные камни. А жизненная сила тех, кто сопротивляется… их боль, их страх… она становится наполнителем для этого цемента. Она делает его крепче. Так мы создаем армиллитов – новых людей, живые кирпичи нашей империи. Они не колеблются. Не сомневаются. Они – часть стены. Я видел, как умирает армиллит. Он не кричал. Он просто смотрел на меня, как бы спрашивая: «Господин, камень моего места уже готов?». Вот что такое истинный порядок.

Он откинулся на спинку стула, осушая кубок. Вино лилось по его бороде, как кровь.

– Это не просто власть, степняк. Это алхимия. Алхимия, превращающая живых, страдающих, глупых людей в части безжизненного, вечного, идеального монумента. Именно такого, какой я построю на костях мятежников у Черных Болот. Хеллфорт. Оплот Порядка. Еще один идеальный камень в стене моего отца.

В палатке воцарилась тишина. Элху стоял, пораженный. В его голове выстраивалась картина мира, столь же чудовищная, сколь и грандиозная. Это была та самая сила, которую он искал. Не магия отдельных заклинаний, а магия системы. Магия подавления самой сути человеческого. И она идеально ложилась на учение о Таргуле! Таргул – это изначальный хаос, Отец Пламени, который должен сжечь старый, уродливый мир. А «Укладка Камня»… это мог быть рецепт того, как построить новый мир из пепла. Не королевство Келлхайнов, а всю реальность!

Фаларис вдруг пристально посмотрел на него, словно впервые увидел.

– А тебя как звать, степняк?

– Элху, ваше величество.

Король поморщился, как от дурного запаха.

– Элху? – он перекатил это имя на языке с явным презрением. – Какое – то жалкое, ползучее имя. Для червей из трущоб. Если ты хочешь, чтобы к тебе здесь относились с хоть каплей уважения, обтеши и его. Возьми себе имя. Настоящее имя. Как я взял себе «Молот». Или как мой отец был «Каменной Маской». Имя – это первый камень в твоей собственной стене. Сделай его крепким.

Он махнул рукой, знак того, что аудиенция окончена.

– Ступай. И запомни то, что я сказал. Возможно, ты сможешь стать полезным камнем. Мелким, но годным для фундамента.

Элху поклонился, ниже, чем прежде, и вышел из палатки в чавкающую грязь и шум лагеря. Но он уже не слышал ни запахов, ни звуков. В его ушах гремели слова короля.

«Обтесать… Воля… Стена… Алхимия…».

Он шел, глядя перед собой, но не видя ничего, его ум был охвачен вихрем. По пути он столкнулся с капитаном стражей, тем самым, кому передал информацию о заговоре.

– Ну что, знахарь? – капитан хлопнул его по плечу с грубоватой фамильярностью. – Живешь? Молот не съел?

Элху лишь кивнул, едва заметно. Капитан, не ожидая ответа, уже отошел, отдавая приказы.

«Он видит во мне инструмент. Полезный, но временный. Камень, который выбросят после использования».

Это осознание не вызвало обиды. Лишь холодную уверенность.

Он дошел до своего убогого шатра на задворках лагеря, рядом с кузницами и загоном для больных лошадей. Внутри пахло сушеными травами и плесенью. Он сел на грубую постель и достал из потайного кармана свою единственную ценность – «Книгу Цепей Пустоты». Тяжелый том в потертой обложке. Он открыл ее. Древние символы, которые он с таким трудом перечитывал, теперь заиграли новым смыслом.

«Разорви оковы ложного бытия», – гласила одна из первых строк. А что, если «Укладка Камня» – это не оковы, а новые цепи? Цепи, которые будут крепче и надежней? Цепи, которые скрепят новый мир после прихода Таргула?

«Он прав, этот король – молот, – думал Элху, вглядываясь в пламя коптилки. – Мир – это хаос. Но его отец хотел построить стену внутри хаоса. Огородить клочок земли. Это… мелко. Это жалко. Почему бы не использовать его доктрину, чтобы сделать нечто большее? Почему бы не обтесать сам хаос? Не превратить всю реальность в идеальную, гладкую поверхность, готовую для нового Творения? Таргул принесет огонь, который спалит старый мир дотла. А я… я подготовлю площадку. Я уложу камни так, чтобы из пепла возникло нечто совершенное. Не королевство. Не империя. А нечто… иное».

«Имя…» – прошептал он.

«Он прав. Элху умер в Туманном Пепелище. Мне нужно имя того, кто будет строить новую стену. Стену из мира.»

И в глубине его сознания, как отголосок из далекого прошлого, прозвучало слово, которое когда – то дал ему Незнакомец. Слово, которое означало не просто «слушающий», а «внимающий самой пустоте». Слово, которое станет его новой сутью.

Исиндомид.

Он просидел так всю ночь, при свете коптилки, перелистывая страницы и строя в уме планы, которые растянутся на тысячелетия.

На рассвете лагерь зашумел с новой силой. Затрубили рога. Армия снималась с места, чтобы двинуться на восток, к Черным Болотам. Элху вышел из своего шатра и увидел, как Фаларис Молот на своем могучем боевом коне выезжает в центр колонны. Король был сосредоточен, его лицо выражало лишь холодную решимость. Он уезжал к своей стене. К своему Хеллфорту. Он даже не взглянул в сторону шатра знахаря.

Элху оставался стоять и смотреть, как войско растягивается в длинную змею, уползающую в утренний туман. Он не поехал с ними. Его путь лежал в другом направлении. У него была своя стена для построения. Более высокая, более прочная и бесконечно более страшная.

Он повернулся и пошел прочь от долины Волдан, на запад. Навстречу векам подготовки, неудач и кровавых экспериментов. Мальчик по имени Элху окончательно остался в прошлом. Вперед шел Исиндомид.

ОБЕЩАНИЕ В ГЛАЗАХ

Холодное солнце, казалось, не давало тепла, а лишь подсвечивало леденящую душу картину всеобщего крушения. Его косые лучи пробивались сквозь дымную пелену, зависшую над руинами Элимии, и скользили по ровным, недвижимым шеренгам воинов – трайтеров, застывших среди этого хаоса. Они стояли бездыханно, словно изваяния, высеченные из черного обсидиана, – мрачные памятники собственной победе. Их лица были гладкими, полированными масками, лишенными ртов, носов, бровей. Лишь бездонные пустоты глазниц, наводившие ужас, смотрели в никуда. Там, где когда – то были кисти рук, сжимавшие оружие, теперь зияли стальные лезвия, намертво вросшие в латные рукавицы. Доспехи, некогда болтавшиеся на живых телах, теперь плотно облегали иную, стальную плоть.

Воздух был густым и едким. Он впитывал в себя запах гари от тысяч потухших пожарищ, сладковато – тошнотворное зловоние разложения, идущее от непогребенных тел, и острый, колючий дым погребальных костров, где тлели останки павших – и своих, и чужих, сваленные в братские могилы из пепла и плоти. Руины домов зияли черными провалами окон, как черепа исполинских существ. Мостовые были усыпаны обломками, щебнем и темной, запекшейся кровью. Ветер, гулявший по опустошенным улицам, шевелил обрывки плащей трайтеров, принося с собой шепот пепла и звон разбитых надежд.

Ханар Эпперли медленно шагал по этому царству смерти, и его взгляд, цепкий и уставший, скользил по неподвижным фигурам своих творений. Лишь по знакомым деталям он мог угадать тени былых имен. Вот на наплечнике одного воина – глубокий заруб от алебарды, который Ханар помнил на теле командира своей армии Осмена Дарка. Рядом стоял трайтер с изящным, почти аристократическим силуэтом доспехов, на нагруднике которых угадывались контуры стертого герба с лилией – все, что осталось от дерзкого и шумного Фериа Девина. А чуть поодаль, в самой гуще строя, возвышался приземистый, мощный воин с щитом, намертво вросшим в левую рукавицу; когда – то этот щит оберегал спину хриплого ветерана, которого все звали Старым Тарником. Теперь они все были просто камнями в стене. Бесчувственными, безгласными, идеальными.