Наталья Куртакова – Пепел и Прах (страница 14)

– Ну и что? – Терон надул губы, стараясь скрыть, как больно задели ее слова. – Зато я каждый день возле него! И он меня ценит! – выпалил он, больше пытаясь убедить себя.

– Тю – тю! – Хильда махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху, и швырнула утирку в таз с мутной водой. – А я ему каждый день живот согреваю! Уж моя – то стряпня поважнее твоей возни с ночными вазами будет!

Она деловито, почти яростно подошла к столу, взяла большой поцарапанный поднос и начала собирать завтрак. Отрезала ровный квадрат пирога, ловко обойдя злополучный укус, положила ломтики сыра, покрытые легкой влажной слизью, кусок печеного яблока, кожица которого сморщилась, как лицо старухи, и налила в потрескавшийся глиняный графин теплого вина, пахнущего чем – то кислым. Все это она с грохотом поставила перед Тероном.

– На, подавай, «персона важная», – бросила она, но в глазах ее уже мелькало привычное раздраженное снисхождение.

– И смотри, по пути не расплескай и не обглодай края! А то узнаю – кочергой отдубашу!

Под гулкий, неприятный хохот кухни, жарко припекавший его щеки, Терон ретировался. Унижение гнало его вперед, как плеть. В ушах звенело:

«Горшечник… Зад подтираешь… Индюшишься…».

«Ах, Хильда, Хильда… – ядовито подумал он, стиснув ручки подноса до белых костяшек. – Скоро… скоро я покажу всем, кто тут «персона». И тогда ты будешь целовать край моего плаща».

Поднос в руках Терона казался вдруг невыносимо тяжелым – не от еды, а от стыда и злости. Он почти бегом миновал шумные служебные коридоры, где воняло плесенью, и звенели ведрами с помоями служанки. Чем выше он поднимался, тем тише, холоднее и торжественнее становилось вокруг. Широкий арочный проем отделял мир прислуги от владений власти.

Широкая лестница к королевским покоям, высеченная из голубовато – серого антартийского мрамора, встретила его ледяным дыханием камня. Ступени, отполированные за века до зеркально блеска тысячами ног, были широки и пологи, словно созданы для неторопливой поступи владык. Холод от них проникал сквозь тонкую подошву сапог, напоминая о незыблемости и вечности этого места – всего того, чего у него, Терона Ламонта, пока не было.

Лестница была не просто дорогой наверх – она была архитектурной симфонией. С левой стороны высокие стрельчатые окна, устремленные в небо, открывали захватывающий дух вид на Висаяново море. Сегодня оно кипело свинцово – серой пеной, яростно швыряя волны о подножие утеса, на котором стоял Акрагант. Крики чаек терялись в грохоте прибоя, долетая сюда приглушенным, меланхоличным эхом. С правой стороны глухая стена вздымалась вверх. Это была внутренняя гора – крепость Акраганта, его последний рубеж обороны. Гладкие, без единой щели, камни, темные от времени и непогод, напоминали шкуру спящего дракона. Они давили своей немой мощью, напоминая о войнах, осадах и крови, впитавшихся в эту скалу.

Терон шел меж двух стихий – необузданной мощи моря и непоколебимой твердыни камня. Воздух здесь был чист, холоден и разряжен, пахнул морем, старым камнем и воском от свечей, что горели в далеких нишах. Эхо его шагов одиноко отдавалось под высокими сводами, подчеркивая его малость в этом величественно пространстве.

Золоченые бра на стенах отбрасывали дрожащие блики на фрески с батальными сценами – предки нынешнего короля в сияющих доспехах попирали врагов. Каждый взгляд, запечатленный на стене, казалось, презрительно скользил по его одежде и подносу.

«Горшечник… Индюшишься…» – снова зазвенело в ушах. Он стиснул зубы, заставляя себя выпрямиться, но гнетущее чувство собственной незначительности не отпускало.

Наконец, он остановился перед массивной дверью из темного дуба, украшенной резными королевскими лилиями. Здесь, у самых покоев короля, воздух казался гуще, тишина – еще глубже. Один глубокий вдох – и он толкнул дверь.

Душный, спертый жар, словно из склепа, ударил в лицо. Воздух был густым, тяжелым, насыщенным запахами пота, несвежего белья, лечебных снадобий с оттенком гнили и тлеющих углей. От резкой смены атмосферы у него закружилась голова, поднос заплясал в руках – едва не грохнулся на пол. Ставни были наглухо закрыты, в комнате царил мрак, разбавленный лишь неровным светом пылающего камина и тусклой масляной лампадой у изголовья, от которой тянуло чадом.

На огромной кровати, утопая в мятых, засаленных перинах, лежал король Якоб Артбелл. Его тяжелое, хриплое, свистящее дыхание было единственным громким звуком в комнате. У самого изголовья, неподвижный, как изваяние, сидел архиятр Циндаль Геккарас.

Уроженец далеких Виалосламских степей, Циндаль был чужаком в Антарте. Высокий, сухопарый, с кожей цвета темной меди и орлиным профилем, он резко контрастировал с бледными, одутловатыми северянами. Знания его были древними и старинными. Говорили, степные волхвы, его учителя, беседовали с самими звездами.

Его седые, коротко остриженные волосы обрамляли высокий лоб и лысину. Лицо изрезали глубокие морщины – карта долгой и трудной жизни. Но глаза… Карие, пронзительные, они горели не старческой мутностью, а острым, живым умом и спокойной силой. Одет он был просто – в темную, добротную шерстяную тунику и штаны, без вычурности придворных. Руки его, с длинными, ловкими пальцами, всегда пахли полынью и сушеными кореньями – запахом его ремесла и мудрости. Даже подавая королю чашу с отваром, он двигался с тихой, неспешной грацией, наполняя простое действие достоинством. Терон испытывал перед ним смутный, необъяснимый трепет – и старался держаться подальше.

– Что принес, юноша? – голос Циндаля прозвучал тихо, но отчетливо, как звон хрусталя в тишине. Он не повернулся, его взгляд был прикован к лицу короля.

– М – мясной пирог, сыр, вино… – Терон выдавил из себя, внезапно ощутив всю глупость и неуместность этого подноса в больничной духоте. Его собственный голос показался ему писклявым и чужим.

Циндаль медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по подносу, а затем устремился на Терона. В комнате стало еще тише, слышен был только хрип короля.

– Ничего из этого Его Величеству сейчас нельзя, – произнес он ровно, без упрека, но с непререкаемой уверенностью. Он поднялся со стула бесшумно, как тень, и приблизился. Терон инстинктивно отпрянул на шаг, почувствовав резкий запах трав.

– Желудочная лихорадка. Пища должна быть легкой, как пух. Ступай назад на кухню. – Циндаль слегка наклонился, его запах стал отчетливее. – Передай Марте: крепкий бульон из белой курицы. И репу распарить до мягкости. Без специй. Соль – чуть. – он сделал небольшую паузу, его взгляд смягчился, но лишь на миг. – И поторопись. Время не ждет.

– Мальчик! Маль – чи – ик! Сию се – кунду!

Голос короля, пытавшийся быть властным, больше напоминал предсмертный хрип. Терон замер, как заяц на мушке. Проклятье! Ровно сейчас! Его мозг заработал на пределе.

Первым делом он, шлепнул глиняный поднос, на ближайший стол. Тарелки на нем звякнули, как испуганные колокольчики.

Затем, не теряя ни секунды, он метнулся к знакомой нише за ширмой. Там, на медном поддоне, стоял предмет его ежедневной «славы» – ночной горшок короля, изысканный фарфоровый сосуд с позолотой, достойный разве что роз. Терон схватил его одной рукой, прижимая к боку, чувствуя холодок глазури.

И только после этого он рванул к королевскому ложу, едва не снося по пути хрупкую вазу с искусственными пионами. Его ноги мелькали так быстро, что подол камзола взлетал, как парус на ветру.

– Я здесь, Ваше Величество! – выдохнул он, подбегая к королю, уже держа вожделенный горшок наготове. С молодецкой ловкостью, отточенной до автоматизма, он ловко сунул его под специальное кресло с прорезанным сиденьем – тот самый королевский «трон для малых нужд», стоявший в стратегически важном месте у кровати. Лишь теперь он позволил себе перевести дух, и в нос ему ударил знакомый, тошнотворный запах.

Тем временем архиятр Циндаль Геккарас, человек с лицом, как у многострадального бульдога, и терпением святого, уже помогал Якобу Артбеллу подняться.

Король предстал во всей своей величине. Величественно располневший – это было мягко сказано. Он напоминал добрую, но явно перекормленную гору в засаленном шелковом ночном платье. Его некогда румяное лицо было цвета несвежего сала, украшенное двумя глубокими, скорбными ямками на щеках, придававшими ему вид вечно огорченного младенца – переростка. Каждое движение давалось ему с трудом, словно он катил в гору валун собственного веса. Сердце колотилось, как загнанная лошадь, дыхание свистело и прерывалось кашлем. А уж его желудок… Его желудок был эпицентром драмы. Он ревел, урчал и стонал, словно в недрах сошлись в смертельной схватке два морских флота. Боль скручивала короля, как цепь раба.

– Ох… О – ох, Циндаль… – простонал он, едва опускаясь на злополучное кресло и опрокидывая пару бархатных подушек мощью своих бедер. – Каждая секунда…агонии…длиннее правления моего прадеда…

Циндаль, старательно глядя в потолок, будто там были написаны ответы на все медицинские загадки, открыл настежь ставни. Ворвался свежий, соленый ветер с моря, отчаянно пытаясь развеять густую, мерзкую атмосферу королевских покоев.

– Проклятье, Циндаль! – пыхтел и краснел король, совершая свое утреннее жертвоприношение. Лицо его налилось багрянцем нечеловеческих усилий, жилы на шее надулись. – Это…это все проделки этой… этой чужеземной гадины! Да, да, не смотри на меня так! Моя любезная супруга! Королева Анатит! Ее рук дело! – он сделал паузу, переводя дух, и из глубины кресла раздался неприличный, влажный звук. – Подсыпала… подсыпала мне что – то вчера в вино! Знаю я ее, варварку! С ее дикими ритуалами и зельями! Вечно ворчит, что я толстый и ленивый! На трон мой, ох!.. на мой трон зарятся, ее проклятые родичи! Хотят моей смерти!