Наталья Куртакова – Пепел и Прах (страница 10)

– Что это? – вырвался у нее испуганный шепот. Она невольно отпрянула, уставившись на зловещее кольцо.

Борей остановил телегу. Плечи его напряглись. Он медленно повернул голову. В глазах – бездна древнего ужаса. Голос опустился, стал мрачным, тяжелым:

– Хеллфорт. Тебриз.

– Хеллфорт? – переспросила Элисфия, не понимая. – Что это такое? Я читала о крепостях, но… это не похоже ни на что из известного мне.

Борей мрачно усмехнулся, проводя рукой по лицу, смывая с него усталость и грязь дороги.

– Это и не просто крепость. Хеллфорты… это алтари. Гигантские алтари для подавления всего живого. Первый из них, «Кровавый Бастион», заложил сам Фаларис Келлхайн, едва усевшись на узурпированный трон. Символ власти, инструмент террора и… гигантский ритуальный комплекс. – Он кивнул в сторону мрачного строения, и в его глазах мелькнуло что – то древнее и потустороннее. – Тебриз был щитом и клинком против Элимии. Его камни, магнитный железняк и вулканический туф, должны были гасить ваш свет, вашу магию. Создавать вокруг себя выжженную, безжизненную пустыню, где не могло выжить ничто, что питается теплом Богини – Матери.

Элисфия смотрела на него с растущим недоверием и ужасом.

– Келлхайны? – переспросила она. – Я читала хроники… но это было так давно. Кто они такие? И зачем… зачем им было нужно нечто столь чудовищное?

Борей тяжело вздохнул, будто сам вопрос был для него неподъемной ношей.

– Келлхайны… – он произнес это слово с горькой усмешкой. – Древний род. Они правили этими землями задолго до Артбеллов. Железной рукой. Их империя была высечена из камня и орошена не водой, а страхом. – Он помолчал, глядя на зловещий контур Хеллфорта. – А зачем это нужно? Кто ж их знает, что двигало этими умами, сросшимися с тьмой. Власть? Да, конечно. Но не только. Говорили… – он понизил голос, словно боясь сглазить, – …что они не просто строили крепости. Они проводили ритуалы. «Укладку Камня». Вплетали в камень боль, отчаяние, саму жизнь принесенных в жертву, чтобы усилить свою мощь. Чтобы сама земля дрожала под их ногами и подчинялась их воле. Тебриз был самым сильным их детищем – клинком, направленным прямо в сердце вашего света.

Он резко оборвал себя и тряхнул головой, словно стряхивая наваждение.

– А потом пришли Артбеллы со своими новыми богами и новыми порядками. И Келлхайны пали. А их творения… остались. Как шрамы на лице земли. Как это Око, что смотрит в пустоту. Никому не нужные, кроме отбросов да беглецов вроде нас.

Его рассказ повис в холодном воздухе, и Элисфия почувствовала, как по коже пробежал ледяной холод. Это было не просто описание крепости. Это была история болезни целого мира, и она с ужасом понимала, что теперь стала ее частью.

Элисфия смотрела на него с недоверием.

– Откуда тебе все это известно? Ты что, строитель? Летописец?

Борей отвернулся, его взгляд блуждал по очертаниям мертвой крепости.

– Часто бывал здесь в былые годы. По делам. Слушал старые сказки у костра от таких же бродяг, как я. Пили с контрабандистами, что ютились в его туннелях. Они любят хвастаться, что живут в «чреве исполина». Многое слышишь, когда язык развязан вином и страхом. – Он говорил уклончиво, и Элисфия почувствовала, что это далеко не вся правда.

– А это… Око? – настаивала она.

– Постамент. Основание статуи. – Борей сглотнул. – Когда – то там стоял Келгар Первый «Незрячий». Из черного базальта. Отвернулся от Элимии, плевал на ваш свет. А потом… потом крысы взбунтовались. Снесли статую. Стерли память. Осталось лишь это Око. Напоминание о слепоте любой тирании. – Он фыркнул. – Теперь здесь живут отбросы. Беглые, еретики, контрабандисты. Живут на костях империи, которую не в силах понять.

– Добро пожаловать в Тебриз, – голос Юдоры прозвучал как скрежет камня.

Она уже вернулась и стояла рядом, ее взгляд тоже был прикован к Оку.

– Гниль, воровство и отбросы. Здесь не жди хлеба – соли. Следи за кошельком крепче, чем за девственность, а одна по этим щелям – она ткнула пальцем в лабиринт улочек, – и шагу не ступай. Мясо свежее.

Бросив совет, Юдора двинулась вниз по холму. Элисфия проводила ее взглядом, сердце бешено колотилось. Она снова подняла глаза к Оку. Страж. Проклятие. Ничего общего с воздушными башнями из книг. Щемящее разочарование и ужас сжали горло. Она стояла на краю неизвестности. Мир оказался не освобождением, а другой клеткой.

Борей грубо дернул поводья. Лошадь двинулась вниз след за Юдорой. Элисфия покорно поплелась, ноги шлепали по грязи.

Борей повернулся, грубо схватил Элисфию за локоть.

– Давай наверх, – буркнул, подталкивая к козлам.

Сжав зубы, она ухватилась за скользкое дерево. Борей дернул ее вверх. Она тяжело рухнула на сиденье рядом.

– Нам… нужно туда? – голос смешал надежду и страх перед каменным чудовищем.

Борей не обернулся, ответил глухо:

– Нет. Юра живет восточнее. Подальше от этой… падали. – Кивнул на Тебриз. – Шума не терпит. Лишних глаз – тем паче.

Они ехали молча. Тяжелая тишина. Ночь и день слились для Элисфии в кошмар. Физическая боль – лишь фон. Главная мука грызла изнутри – осознание, что в ней живет, дышит, растет Фотсмен. Чужеродное, ненавистное семя. Эта мысль – раскаленное железо в душе. Раны будут нарывать. Кровоточить. И не только на теле. Предстояло решать. Судьбу. Выбор, от которого стыла кровь. Она смотрела вперед в сгущающиеся сумерки, под бездушным взглядом Ока Тебриза, и весь огромный, чужой, враждебный мир казался одной сплошной, незаживающей раной.

Когда телега замерла у дома Юдоры Миствуд, сумерки сгущались в синеву. Воздух влажный, прохладный, но не мог смыть костную усталость. Каждый мускул ныл, ноги горели, голова гудела. Веки свинцовые. На козлах она едва не провалилась в дрему.

Борей затормозил. Элисфия лениво подняла взгляд. Неприметный, серый дом сливался с сумерками. Окна – темные глазницы. Но уверенная поступь Юдоры рассеяла впечатление заброшенности. Пахло сырой землей, прелой листвой и близкой водой.

– Пойдем, – услышала она голос Борея. Он стоял, протягивая руку. – Приехали.

Но тело стало чужим, тяжелым. Она лишь повернула голову, взгляд пустой. Балитер понял. Лицо смягчилось. Он осторожно подался вперед, обхватил ее. Запах дорожной пыли, конского пота, оружия и мужского тепла обволок, когда он бережно снял ее с козел и понес к дверям. Она безвольно обвила его шею здоровой рукой, голову положила на грудь.

Едва переступили порог, из темноты раздался голос Юдоры:

– Клади ее к окну. Уж простите, Ваша Светлость, – голос сухой, но без колкости, – перины не стелила. Надеюсь, царственные кости не свербят.

Элисфия едва восприняла слова. Спорить не было сил.

Теплый, оранжевый свет озарил угол комнаты. Юра зажгла масляный фонарь, поставила на пол. Борей зажег второй. Комната проснулась в мягком свете.

Первое, что бросилось в глаза Элисфии – две узкие кровати у стены. Аккуратно застелены. Словно ждали… Грусть кольнула. Юдора отвернулась, скрылась у печи. Послышалось потрескивание дров, поплыло тепло. Справа у окна – простой стол и три стула. Для семьи. Слева – две двери.

Элисфия полулежала на широкой скамье, обитой грубой, но мягкой тканью. Борьба окончена. Она неловко сдвинулась, легла на бок, подтянув колени. Мир поплыл, звуки отдалились. Тепло от печи и неподвижность подложили под сознание одеяло забвения. Она провалилась в бездонный сон. Только тишина и долгожданное ничто.

ЗА ЯЩЕРОВЫМ ХРЕБТОМ

Сознание ускользало, как мокрый камень из ослабевшей руки. Оно было клочьями тлеющей ваты, плавающими в кипящем масле боли. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжелым молотом, а в сломанных ребрах под левым боком что – то шевелилось – острое, влажное, живое. Раймонд из последних сил впивался пальцами левой руки в грубую шерсть плаща Адеи. Не для того, чтобы держаться – чтобы помнить, ради чего он еще не рухнул с седла в грязь под копыта Тайнана.

Его правая рука, туго перетянутая окровавленными полосами, сорванными с ее нижней юбки, пылала. Казалось, внутри вместо кости тлеет раскаленный уголь. Он сидел позади Адеи, на могучем вороном жеребце, и, чтобы мир не опрокидывался с каждым шагом лошади, прижимался лбом к ее спине. Холодной. Недвижной. Как каменная плита на гробнице.

Он был зверем. Загнанным, изувеченным, вырвавшимся из капкана ценою плоти и кости. И теперь этот зверь, на последнем издыхании, волок свою самую страшную добычу – собственное горе – к единственному месту, где, быть может, еще оставался запах безопасности. Не защиты. Нет. Лишь призрачная тень покоя, которого уже не будет.

Они ехали часами, или днями, или одной растянутой в вечность минутой. Время спуталось, как старая пряжа. Перед ними, на горизонте, нависал Ящеров Хребет. Не монумент, а стена, воздвигнутая самим миром, чтобы отгородить один ужас от другого. Серый камень, клыки пиков в вечных снегах – да, они напоминали хребет исполинского ящера, заснувшего в начале времен. Они внушали первобытный трепет, но для Раймонда теперь были лишь вратами. Вратами в другое чистилище.

Дорога, раскисшая от талого снега и дождей, вилась змеей через перевал. У подножия лес стоял голый и черный, словно обугленный. Ветви, как кости мертвецов, цеплялись за низкое, свинцовое небо. Но по мере подъема воздух начал меняться. Морозную хватку с южных склонов пробивала странная, влажная дрожь. Здесь уже цеплялись за жизнь колючие кущи можжевельника, темнели пихты, укутанные в одежды из мха. А когда они перевалили через гребень и начали спускаться, Раймонд сквозь горячечный туман в голове уловил запах. Сперва едва уловимый, потом все явственнее. Терпкий, свежий, пьянящий. Запах влажной земли, цветущих цитрусов и горькой надежды.