Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 2)
«Слава тебе господи, отец-фронтовик не видит и не слышит всего этого. Не дожил», – скрипел зубами Головин, листая новые учебники с методичками. Вот и бился он за доброе имя отца и за всех оклеветанных. Живых и мертвых. Сердце рвал. А еще – за учеников-несмышленышей. Кем они вырастут? Как жить им, когда Родину с грязью мешают и ничего, кроме презрения, такая Родина вызвать не может? И так год за годом.
А тут выдохся. Вымотался до невозможности. Надоело ему смотреть в пустые глаза учеников, у которых одна забота – ЕГЭ сдать; на коллег, замордованных бесконечными отчетами и аттестациями, уставших от безденежья и оттого равнодушных ко всему. А ему что, больше всех надо, в конце-то концов?! Один в поле не воин.
«Да и какой смысл?» – спрашивал он себя. Сколько ему осталось-то? Всю жизнь кому-то что-то доказывал, спорил, на баррикады за правду лез… А кому нужна его правда? Может, пора успокоиться? Для себя пожить?
Под такие невеселые мысли он и задремал.
Вдруг за окном пьяно затянули:
«Вот тебе и тишина! Вот тебе и покой! Вот тебе и деревенская идиллия!» – зло выговаривал Головин сам себе. А песня крепчала… Не иначе как в доме напротив гуляют. Ему вспомнился давешний мужик в камуфляжке.
Наконец, не выдержав, Игорь Иванович поднялся и пошлепал босиком по скрипучим половицам на крыльцо. Так и есть! Соседские окна были распахнуты, по деревне лилось раскатистое:
«Тьфу ты!» – с досадой сплюнул Головин. Но не скандалить же с соседями. Да еще с пьяными. Того и гляди, наваляют еще. Он вернулся в дом и, поплотнее притянув за собой дверь, накинул крючок.
На другой день проснулся он поздно. После бессонной ночи чувствовал себя неважно. Выйдя во двор, увидел сидящего на лавке у дома напротив вчерашнего мужика.
Тот тоже заметил Головина, поднялся и, сильно прихрамывая, направился к нему.
– Здоро́во, сосед! Ну что, – протянул руку, подходя, – будем знакомы: Михаил.
– Доброе утро. Игорь Иванович.
Отвечая на крепкое рукопожатие соседа, Головин обратил внимание, что кисть левой руки у того неестественно скрючена, как будто пальцы судорогой свело.
– Ты, что ли, у Генки Поскребыша дом купил? – Сосед с ходу, без церемоний перешел на «ты».
Головина это покоробило. Он к такому не привык. Ишь, щегол молодой… Сорока, поди, еще нет. Хотя, может, у них в деревне так принято.
– Да вот купил. А почему Поскребыша?
– Бабы наши так его кличут. С детства приклеилось.
Новый знакомый слегка заикался. Игорю Ивановичу он с первого взгляда не понравился: резкий, дерганый какой-то, как на шарнирах. Еще и перегаром от него разит за версту. И глядит с прищуром: что, мол, за гусь у нас тут объявился?
– Сам-то местный? – поинтересовался Головин.
– Тутошний, – кивнул Михаил. – Дом родительский. Отец строил.
– И как родители? Не возражали, когда вы тут всю ночь гулеванили?
– Родители померли давно. А мы с мужиками так, чисто по ностальгии… По тихой грусти, так сказать.
– Извини, – смутился Головин.
– Да ладно…
Сосед потянул скрюченной рукой из кармана пачку сигарет. Неловко прикурил.
– Сам-то каким ветром к нам?
– Да вот… к земле потянуло на старости лет. К природе.
– Тяжело тебе будет, городскому, да еще без хозяйки.
– Так я не насовсем. В городе и квартира есть, и хозяйка. А здесь так… Что-то вроде дачи. Стресс снять после работы.
– А-а-а… Я в городе не смог бы. Пробовал, – хмыкнул Михаил. – Дачник, значит? Дело хорошее. У нас тут благодать. И рыбалка, и охота… У тебя ружье-то есть?
– Откуда? Не охотник я. А вот с удочкой люблю.
– Заметано. – Михаил затоптал окурок. – Посидим, значит, завтра на зорьке. Ну, бывай, сосед. Загляну еще вечерком. Побег я. Некогда мне: обещал Саврасихе помочь баню стопить. Ты тоже обращайся, если что.
– Кому помочь?
– Соседке моей. Вредная бабка, спасу нет! Да одинокая, помочь некому. Вот взял на себя соцобязательство, – хохотнул Михаил и похромал прочь.
Головин проводил его взглядом. Подумал: «Мужик молодой, а рука калеченая, хромает, еще и заикается. Видать, бурная молодость была у соседа».
День прошел незаметно. Головин прогулялся по деревне, познакомился с местными. В магазине затарился продуктами, бельишком постельным, ну и так… по мелочи. У почты поговорил со стариками, поинтересовался, у кого молоко можно брать. Дошел до фермы, что располагалась на краю деревни. У ворот фермы стоял «лексус», рядом с ним маячил знакомый камуфляж. Михаил что-то энергично доказывал водителю, холеному мужику в темных очках. Тот слушал молча, недовольно. Общаться с соседом не хотелось, и Головин, не желая быть замеченным, развернулся в сторону дома.
Вечером позвонил жене, успокоил – жив, мол, здоров. Жена было принялась за старое, рвалась приехать, но Игорь Иванович сказал как отрезал: не нужна ему здесь скорая помощь. Договорились, что раз в неделю-другую сам домой наведываться будет – отметиться. Чтобы Тамарка лично могла удостовериться, что не запаршивел мужик без ее догляда, не захирел.
Поутру Головина разбудил стук в окно. Негромкий, но настойчивый. И кого в такую рань нелегкая принесла? Поднявшись с постели, он подошел к окну и толкнул створки. Во дворе стоял Михаил с удочками в руках.
– Дрыхнешь? – Сосед довольно улыбался. – Собирайся. Всю рыбалку проспишь.
– Ох! – Головин спросонья потряс головой. – Я ж думал, ты так… про рыбалку-то. Дай хоть умоюсь!
– Умывайся. Я пока червей подкопаю.
Игорь Иванович махом собрался, накинул ветровку (поутру у воды свежо), на ходу глотнул холодного чаю – и во двор. За соседом он поспевал с трудом. Шагал тот резво, даром что хромой.
Подошли к озеру. Расположились на сырых мостках, закинули удочки. Над водой стелился тонкий туман. Заросли камыша по берегам тонули в мягком утреннем свете. Пахло тиной. Мимо, не торопясь, проплыл утиный выводок. И ни звука. Слышно только, как вода глухо бултыхает о борта дюралевой лодки, привязанной к мосткам. Покойно. Хорошо. Так бы и сидел весь день.
– А ты, Михаил, – первым нарушил молчание Головин, – чем занимаешься? Работаешь?
– Ага. На ферме, скотником.
– Платят нормально?
– Семь тыщ.
Головин присвистнул:
– А я думал, у меня зарплата маленькая. Не разгуляешься, однако, на семь-то тысяч.
– Так пенсия еще.
– Пенсия? Рановато вроде для пенсии. Нет?
– А мне как участнику боевых действий положено.
Головин с интересом глянул на Михаила:
– Так ты воевал? А где? Когда?
– В первую чеченскую. Как призвали, так сразу после учебки и загремел. Это потом туда только контрактников стали брать, а поначалу-то всех подряд.
– Понятно… И долго воевал?
– Почти год. Пока не ранили.
Михаил перезакинул удочку.
– Рука?.. – Игорь Иванович кивнул на его скукоженные пальцы.
– Да я весь как худое сито! – засмеялся тот. – Контузия еще – вишь, заикаюсь.
Помолчали.