Наталья Корнилова – Ведьмино наследство (страница 43)

- Посадили папашу, что ль? - хмыкнул Гыча. - Туда ему и дорога.

- Если бы посадили, - вздохнул Адольф Петрович. - Все обстояло гораздо хуже, я бы даже сказал, трагичнее. Однажды отец привел в дом ту самую молодую женщину, с которой познакомился на приеме в посольстве, и представил ее жене, то бишь моей матери, как свою вторую жену.

- Не слабо! - Гыча округлил глаза.

- Вот-вот, - седой печально кивнул. - Сейчас когда кругом царит беспредел, трудно понять, что это означало в те времена, когда члена партии высокого ранга могли спокойно выгнать с работы только за то, что жена заподозрила его в измене. О чистоте партийных рядов тогда заботились больше, чем сейчас беспокоятся о порядке в налоговой сфере. Нужно еще добавить, что мой отец, будучи евреем, как и всякий уважающий себя человек, свято чтил и соблюдал все иудейские заповеди и всегда осуждал тех, кто их нарушал. И вот представьте себе, он приходит домой с молодой женщиной и заявляет своей жене, что теперь она должна жить под одной крышей с его второй женой, с которой он даже не расписан официально, что тоже было тогда невозможно. Моя мать тоже была женщиной строгих правил - член партии с 1917 года, участница Гражданской войны, воевала в дивизии Буденного, в Отечественную командовала заградотрядом, являясь полковником НКВД, - одним словом, какое, к черту, многоженство. Мне тогда было четырнадцать лет, я рос очень умным и самостоятельным мальчиком, воспитанным на строгих принципах. Софье, а вы, надеюсь, догадались, что та женщина - именно она, тогда было что-то около тридцати, может, чуть больше, но выглядела она не более чем на двадцать: красивая, стройная, игривая, как молодая львица, искрящаяся энергией, с заразительным смехом и горящим похотью взглядом лучистых глаз. В общем, моему папаше было от чего сойти с ума и потерять остатки разума, которые и так уже едва держались в его старой голове - ему шел седьмой десяток, почти как мне сейчас. Понятно, что моя мать сразу же воспротивилась такому безобразию и устроила грандиозный скандал. У всех на глазах вцепилась разлучнице в волосы и начала бить ее коленом по лицу, чему хорошо научилась, пройдя две войны. Отец кинулся разнимать дерущихся, но она так лягнула его ногой в пах, что он навсегда утратил способность иметь детей, хотя до того момента еще вполне справлялся со своими супружескими обязанностями и родительская кровать частенько будила меня по ночам своим неистовым скрипом, - Адольф Петрович криво усмехнулся. - Да, мой отец был неплохим воякой, как и мамаша. Она выволокла визжащую от боли Софью на площадку и пинком спустила ее с лестницы. Та сломала руку и повредила позвоночник, не говоря уже о разбитом в кровь лице. У меня до сих пор в ушах стоит ее крик: "Я проклинаю вас на веки вечные!"

Я и сейчас не знаю, что заставило ее явиться к нам с отцом, но думаю, она сама его с какой-то целью уговорила, одурманив сознание. Хотя все могло быть и по-другому. А потом с нашей семьей стали происходить очень странные вещи. Началось с того, что мы все перестали спать по ночам. То есть на всех членов семьи, а нас было трое, напала такая жуткая бессонница, что не помогали никакие таблетки, даже сильнодействующие уколы снотворного. Первое время мы еще как-то держались, но потом, когда от усталости уже начали слезиться воспаленные глаза и появились галлюцинации, нас всех положили в больницу. Самые лучшие врачи пытались понять причину нашей бессонницы, бились над нами днем и ночью, собирали консилиумы, даже приглашали специалистов из-за границы, но все бесполезно. Уснуть мы могли только под общим наркозом, после чего буквально впадали в бешенство, бросаясь на людей. При этом меня мучили ужасные головные боли, я почти ничего не соображал, словно за меня думал кто-то другой и науськивал на окружающих. Этот ад длился почти месяц, и никому из нас ни разу не пришло в голову связать происходящее с тем памятным днем, когда отец привел в дом ту молодую женщину.

Пока мы болели, должность отца занял другой человек, а его немного понизили в должности, но, правда, не настолько, чтобы отобрать госдачу и машину. Мать у меня тогда уже не работала, была на пенсии, и на ней происшедшее никак не отразилось. Разве что она стала немного замкнутой, все время о чем-то думала, и никто не мог понять, что происходит в ее поседевшей голове. Иногда она казалась мне безумной, особенно когда забывала причесаться после сна и ходила из угла в угол по своей комнате в одной ночнушке. Это были страшные дни, Гыча. Я стал плохо учиться, потому что много пропустил, учителя, прослышав о служебных неудачах моего отца, начали косо на меня поглядывать - в общем, мне казалось, что вся наша жизнь пошла прахом. Наивный, я тогда не знал, что самое страшное ждет нас впереди и оно уже было не за горами. Примерно через неделю после того, как у нас восстановился сон и мы вышли из больницы, пришла другая напасть: у нас пропал аппетит. У всех троих, кто был свидетелями и участниками расправы над Софьей. Я должен признаться, что помогал тогда матери бить Софью, - он скромно опустил глаза и с досадой поморщился. - Кто ж знал, что так все обернется. Я только пару раз и пнул ее под бок, но она все запомнила, стерва. - Он зачем- то потрогал свою коленную чашечку. - Короче, мы перестали есть. Нас начинало выворачивать наизнанку при одном только упоминании слова "еда". Мы не могли смотреть на еду - нас сразу рвало, причем мать рвало кровью, а иногда мне казалось, что, вместе с кровью выползают наружу ее внутренности. - Он брезгливо поморщился. - За неделю вынужденной голодовки и постоянной рвоты мы истощились настолько, что нас невозможно было узнать. Врачи опять настояли на госпитализации, нас стали кормить, вводя пищу в желудок через трубу во время сна, но, проснувшись, наши организмы тут же все отторгали. Светила медицины утверждали, что мы всей семьей попали под какое-то вредоносное излучение, других причин они не видели. Врачи были в растерянности. Неожиданно так же, как и в первый раз, наши мучения прекратились, но тут началась другая беда: на нас напало обжорство. Первые дни, выписавшись из больницы, мы думали, что это естественное следствие вынужденной голодовки, но потом, когда каждый из нас и часа не мог провести без того, чтобы не съесть килограмм мяса или колбасы, мы поняли, что это неспроста. К тому времени моего отца опять понизили в должности, на этот раз у нас отобрали машину, и отцу приходилось ездить на работу на своей "Волге". Впрочем, на работу он ходил буквально неделю - потом уже просто не мог выходить из дома - так его разнесло от обжорства. К тому же нас мучили жуткие запоры...

- Молодец, Софья! - не удержавшись, усмехнулся Гыча.

- Легко тебе говорить, - ничуть не обидевшись, вздохнул Адольф Петрович. - А мы тогда чуть концы не отдали. Две недели так страдали. Если врачи насильно лишали нас пищи, чтобы желудок отдохнул хоть немного, то мы начинали поглощать все вокруг, включая постельное белье, свою одежду и обувь. На нас было страшно смотреть, нас держали в психушке привязанными к кровати. Однажды мать, которая как-то сумела высвободить одну руку, схватила подошедшую с уколом медсестру, вырвала у нее зубами целый кусок мяса из ляжки и, не жуя, проглотила. Когда медсестру, потерявшую сознание от болевого шока, наконец сумели оттащить, мать уже успела объесть ее ногу до кости. Естественно, когда эта напасть закончилась, ни о какой работе для отца уже не могло быть и речи. Он впал в прострацию, перестал разговаривать с людьми, все время сидел в своем кабинете и что-то писал. Когда к нему входили, он сразу прятал листки в ящик стола и запирал. Мать, которую не хотели выпускать из психушки и выписали лишь под давлением фактов ее героической биографии, окончательно свихнулась и даже не заметила, как мы переехали в другую, более тесную квартиру, как нас покинула прислуга, а я бросил школу и превратился в бродягу, связавшись с уголовниками вроде тебя.

- Я не уголовник, - буркнул Гыча.

- Скоро им станешь, не волнуйся, - пообещал седой с противной улыбочкой. - Такие, как ты, долго на свободе не живут. У тебя на лице вся твоя бандитская сущность нарисована - меня не обманешь. Но слушай дальше. Прошел примерно месяц, как мы выписались из больницы и даже стали забывать о постигших нас несчастьях, как вдруг на пороге нашей новой квартиры на окраине Москвы появляется Софья. Вся такая нарядная, красивая, веселая, с огнем в глазах и словно еще моложе, чем была. А надо сказать, что я с первого взгляда влюбился в нее до потери пульса, и во время всех наших несчастий ее лицо всегда стояло передо мной, она смеялась и говорила, что придет время и я все равно буду принадлежать ей. Я тогда не понимал, что она имеет в виду, мне казалось, что она намекала на постель, и радовался, как дурак. Но, увы, все вышло иначе, - он скорбно уронил голову, и Гыче показалось, что он вот-вот заплачет. Но тот посмотрел на него злыми глазами и заговорил очень твердо: - Так вот, она пришла к нам и с присущими ей наглостью и бесстыдством потребовала позвать отца. Мать хотела снова наброситься на нее, но я не позволил. Я смотрел Софье в глаза и видел все то, что чудилось мне в моих видениях, она словно подтверждала, что все сказанное ею - правда. Я стоял и хлопал глазами, не в силах оторваться от ее красивого лица, а мать кричала за моей спиной что-то оскорбительное, стараясь плюнуть ей в лицо, но Софья не обращала на нее внимания, словно вся эта грязь не имела к ней никакого отношения. Наконец появился отец. На него было страшно смотреть. Он весь иссох за последние несколько дней, под глазами висели синие мешки, волос на голове почти не осталось, его всего трясло, в глазах горело безумие - в общем, от былого величия не осталось и следа.