Наталья Колпакова – Песни и люди. О русской народной песне (страница 33)
— Они еще и не такое знают! Они и «У ключа, ключа, у колодезя» поют, и «Напальёша, парень молодой», и «Лебедушка белокрылая»…
Этот вечер был большой победой традиционной песни. Бабушки радовались, а вместе с ними радовались и фольклористы, случайно, но весьма счастливо для себя, попавшие в тот день в Кандалакшу.
Районные дома культуры имеются повсюду. Они ведут большую работу с колхозниками и сельской интеллигенцией. В их активе можно встретить и певцов с оперными ариями, и вокальные дуэты, исполняющие песенки из кинофильмов, и балетных артистов, и даже иногда фокусников или жонглеров. Но народная песня там нередко на втором и десятом плане. Когда нам пришлось однажды говорить на эту тему с работниками Дома народного творчества в Вологде (в Вологде, в центре богатейшего фольклорного края!), нам дословно ответили так:
— Песни? Это не нас касается.
— А кого же, если не вас? — спросили мы. В ответ — пожимание плечами:
— Наше основное дело — постановки.
— Да почему же?!
— Мы должны показывать культурный рост населения.
Очевидно, эти руководители считали, что, если люди забывают свою национальную песенную культуру и вместо русских народных песен поют арии из «Цыганского барона» пли «Травиаты», — они «растут культурно». Можно — и нужно — знать и Штрауса, и Верди. Но зачем же забывать свое родное и близкое?
И так бывало не только в Вологде. Бывало, к сожалению, и в других местах.
Общеизвестно, какой широкий интерес вызывают всегда конкурсы и смотры сельской художественной самодеятельности, проводимые у нас в периферийных городах, и в столицах. Но понимание ценности народной поэзии у организаторов таких смотров далеко не всегда на высоте. Совершенно потряс нас, фольклористов, случай в городе Нарьян-Маре, где однажды для выступления на районном смотре пригласили замечательного мастера, одного из лучших печорских сказителей, Андрея Федоровича Пономарева. Старик начал было на репетиции петь одну из своих любимых былин, но его быстро прервали:
— Нет, дед, так не пойдет. Больно долго. Публика скучать будет. Ты бы покороче что-нибудь, да говорком, говорком, без «голоса». Не пой, а говори, да побыстрее!
Можно себе представить, как оскорблен был сказитель и за себя, и за народное творчество, и за своих любимых богатырей.
— Коли я не подхожу, так и выпускать меня не надо было. А торопить меня нечего. Это народ надо учить, чтобы понимал свои старины. Ведь они про героев сложены, — с глубокой обидой в голосе повторял он, рассказывая нам этот случай.
Можно смело утверждать, что именно фольклорные номера (как правило, в умелом исполнении наиболее пожилых и опытных «артистов») вызывают на таких показах наибольший интерес и восторг зрителей, особенно когда эти «артисты» с толком наряжены в красивые, этнографически-красочные костюмы. Эти коллективы обычно показывают сценки народного традиционного веселья — хороводы, пляски, вечера-посиделки, игры, отрывки из старых обрядов свадьбы. На такое художественное претворение старого русского быта зрители обычно глядят, затаив дыхание. Но народной лирики со всей ее глубиной, задушевностью и красотой на всех этих смотрах показывается, как правило, очень мало, хотя из деревень в общем составе выступающей группы приезжает порой целый ряд певцов с прекрасным традиционным репертуаром. Зачастую исполняется не песня, а только отрывок ее: время концерта ограничено, надо дать место и другим исполнителям. И зритель, пришедший на смотр, далеко не всегда слышит настоящую, неподдельную народную песню. Слышит фрагменты, обработки — и получает о песне неверное представление.
И еще один очень большой недостаток имеется в показе традиционного фольклора с эстрады: заботясь о веселом настроении в зале, организаторы нередко выпускают на сцену карикатуры, утрировку и искажение подлинного материала, пошлую обывательщину, идущую от грубого лубка. Зритель невысокого культурного уровня хохочет и аплодирует. Ему и в голову не приходит, что такой искаженный показ народного творчества — это неуважение к народу, нарочитое оглупление и унижение его. В фольклоре очень много и юмора, и сатиры, но надо понимать и уметь подать их. Подлинный фольклор — огромная сила, которая может содействовать эстетическому воспитанию и «культурному росту» зрителя ничуть не меньше, чем любая постановка. И об этой воспитывающей силе никак нельзя забывать при широком публичном показе народного творчества с эстрады.
Да только ли эстрада может привести в содрогание внимательного любителя фольклора? А наши радиопередачи: что только не преподносится порою слушателям под рубрикой «народных песен», какие только пошлые, любовно-ресторанные «романсы» недоброго старого времени не проскальзывают в эфир под фольклорной маркой. Остается только ахнуть да за голову схватиться, когда, например, радио предлагает вниманию слушателей «старинную русскую народную песню» «Гай-да тройка».
Конечно, наше радио передает немало подлинных народных песен. Но как узки рамки передаваемого репертуара! Тысячи народных песен, проникновенных и глубоких, неповторимо прекрасных по музыкально-поэтическим образам, ежегодно привозятся фольклорными экспедициями — и годами лежат в разнообразных научных хранилищах неразработанные, невыявленные, доступные в основном только специалистам. А широким кругам населения предлагается пятьсот первое исполнение «Калинки», тысяча первое исполнение «Вдоль да по Питерской», а в конце концов и впрямь — «Гай-да тройка».
Трудно мириться со всем этим!
Дочери и внучки нередко учатся старым песням у бабушек. Но бабушки далеко не всегда остаются довольными успехами своих учениц.
— Вот, вроде и старую песню девка поет, а всё ее на повый манер выворачивает, — жаловалась нам одна из пожилых певиц, запевала небольшого самодеятельного хора в вологодской деревне Старая Ёрга. Да, конечно, многие традиционные песни поются сегодня в народе не совсем так, как прежде; время вносит какие-то изменения и в манеру исполнения, и в интонации напева, и в лексику. Некоторые песни становятся короче, утрачивают свои зачины, концовки, припевы.
— Ну, а дальше? — спрашивает собиратель, карандаш которого внезапно повисает в воздухе. Исполнители — молодежь — только что спевшие первую половину известной старой песни, отвечают как-то растерянно:
— Дальше-то мы не поем…
— Разве тут конец?
— Да нет. До конца-то еще далёко!
— Так почему же вы не допеваете? Не помните?
— Как не помнить! Помним. Бабки-то до конца допевают… ну, а нам ни к чему. Один раз спели — и хватит. А то больно долго!
«Больно долго». Молодое поколение спешит. Спешат все, во всем. И в процессе этой спешки традиционная песня утрачивает многое из своей истовости и торжественности: у нее снимается конец, выпускаются строфы, строки и отдельные фразы, теряется величавость языка, которую подчеркивали многократные медлительные повторы слов и словосочетаний, теряются отдельные образы и живописные детали; не поются припевы, легким музыкальным кружевом оттеняющие основной текст песни, построенные иногда очень замысловато и красиво.
Это все — те случаи, когда песня портится совершенно бездумно, потому что исполнители, повторяя ее, не понимают всей красоты ее замысла, ее поэтической пластики, ее чеканной формы. Надо передать только основу сюжета, основное содержание, а там — поменьше отвлеченностей, поменьше излишних украшающих деталей. Такое упрощение, выпрямление линий и рационализация внешней формы могут иметь разумное обоснование в современном зодчестве; но зачем это нужно в традиционной песне, где эти «архитектурные излишества» никому не мешают?
Можно спеть:
А можно и продолжить, как поют старики:
Второй вариант длиннее. Но разве он хуже? Можно спеть:
А можно и полнее, как поют старики:
Второй вариант длиннее. Но разве он хуже?