Наталья Колмогорова – Чужие мои дети. 16+ (страница 7)
Остальные дети спокойно пожимают плечами:
– Ваня, ты пойми, это трюк такой, обман зрения.
Мальчишка в сердцах машет рукой – «ничего вы не понимаете»!
– Юливанна, а можно вниз спуститься?
– Зачем?
– Хочу с фокусником поближе познакомиться.
– Иди, попытай удачу, возможно, он ещё не ушёл.
Счастливый Ваня побежал вниз по лестнице.
…
Я спохватилась его минут через сорок и нашла в гостевой комнате – Ваня сидел рядом с фокусником и о чём-то беседовал.
– Вот, нашёл в Ванюше истинного почитателя моего таланта!
На губах иллюзиониста появилась самодовольная улыбка.
– По странному стечению обстоятельств, меня также зовут Иваном.
Я удивилась:
– А в афише написано…
– Ну что вы, в афише указан псевдоним. В творческой среде – это довольно распространённое явление.
Теперь я без стеснения рассматривала фокусника: модная стрижка, умное красивое лицо, дорогой костюм…
– Простите, как вас зовут?
– Юлия Ивановна.
– Очень приятно! Позвольте, Юлия Ивановна, я буду приезжать к Ванюше в гости.
– Этот вопрос не ко мне, а к директору учреждения.
– Со Светланой Ибрагимовной этот вопрос я уже решил.
– Тогда препятствовать вашим встречам причины не нахожу… Всего доброго!
– Всего доброго.
…Ваня появился в комнате спустя ещё полчаса, подвинул к окну стул и, отдёрнув тюль, прислонился лбом к стеклу, явно кого-то высматривая.
– Ваня! Пойдём обедать.
Мальчишка даже не повернул головы.
Я поняла, что Ваню мы потеряли окончательно.
…
В томительном ожидании прошло недели две, но новоявленный Ванин друг так и не появился.
Иван забросил учёбу, перестал нормально есть и спать. Он мог часами дежурить у окна, огрызаясь на попытки отвлечь от его от привычного занятия.
И вдруг однажды, когда всякая надежда была потеряна, по диктофону объявили:
– Иван Каюмов, срочно спустись в гостевую комнату, к тебе пришли.
И Ваня, сияя как медный самовар, побежал навстречу судьбе…
…
– Паш, ты ограбил супермаркет?
Пашка довольно улыбается:
– Проходите, Юливанна, не стесняйтесь! Обмоем ваше боевое крещение.
На столе – кругляши колбасы, они уже покрылись тонкой масляничной плёнкой; полупрозрачные ломтики сыра, сквозь его дырки могла бы пролезть даже мышь, если б захотела; бутылка «Столичной», покрытая капельками влаги; пупырчатые, с мизинец размером, маринованные огурчики; нарезанные дольки помидоров…
– Паш, дай я тебя поцелую.
– Целуй! – нескромно говорит супруг и подставляет щёку…
Я взахлёб рассказываю Пашке про случай в столовой.
Пашка слушает внимательно, не перебивая, и когда в моём голосе появляются истеричные нотки, силком тащит в кровать. Он укрывает меня одеялом, словно ребёнка, долго гладит по голове, приговаривая:
– Всё будет хорошо, Юлька, всё будет хорошо… Спи.
Ощущая тепло Пашкиных рук, я лечу то ли в черноту глубокого колодца, то ли в глубину речного омута, и лечу так быстро, словно к ногам привязан камень. И в этой кромешной тьме, где-то там, вверху, виднеется одна-единственная, едва заметная, светлая точка – то ли ночная звезда, то ли погасшее дневное светило.
…
Наконец, зима явила своё милосердие, рассыпав над городом первую «крупу».
В белой дымке растаяли очертания деревьев и зданий; словно окрашенные невидимой кистью искусного художника; засверкали белизной скамьи и тротуары, парапеты и провода, автомобили и детские игровые площадки.
Глядя на это великолепие, хотелось только одного: чтобы зима осталась и избавила нас, наконец, от осенних склочных ветров; тревожно стучащих по окнам дождей; защитила от тоскливого вида умирающей природы…
Сегодня у Пашки должна быть зарплата, и значит, не далее как завтра, мы пойдём в магазин, чтобы, как поёт Лагутенко «тратить все твои, все мои деньги – вместе»! Кроме того, «меня ожидает приятный сюрприз» – так сказал Павел. Но это будет завтра, а сегодня с утра меня вызвала к себе Светлана Ибрагимовна…
Впрочем, день не задался с самого утра.
Сначала в моём присутствии поспорили Люда с Олей, а предметом спора оказалась туалетная комната, дежурство по которой принимала Оля.
– Люд, ну ты вообще, что ли? Я не приму дежурство! Вымой раковины и отмой как следует унитазы.
Люда, по-мужски широко расставив ноги, жестикулирует яростно, при этом каждое сказанное слово вбивает в уши так громко, будто гвозди – в стену.
– Чего выёж-ж-иваешься, Олька? Но-но-рмально я убралась, это т-т-ы вечно всем н-н-е д-д-довольна.
На Люду и жалко, и страшно смотреть: редкие веснушки, рассыпанные по бледной коже, утонули в краске злости; предлоги не проговариваются, а застревают в глубине искривившегося рта, голос дрожит…
На днях я изучила личное дело каждого из своих подопечных: сухие слова протоколов и заседаний, лаконичные фразы характеристик, заверенные печатями разных мастей, подписями чиновников разных организаций и званий… Большой труд десятков людей, спасающих детей от бродяжничества, криминала и, что скрывать – от гибели.
Только вот беда: ни один (повторюсь – ни один!) из детей не был доволен своей участью, не испытывал благодарности к спасателям в той мере, в коей должен был испытывать за сытую и беззаботную жизнь.
У каждого, о чём свидетельствовали многочисленные медицинские заключения, имелось по два, а то и по три хронических заболевания: астма, нефрит, косоглазие, плохо сросшиеся переломы и многое другое. А детство каждого из них было скроено и сшито из кусков рванины и всякой непотребщины.
Зов крови – сильнее всего остального?
…
Мишку когда-то подобрали на свалке.
Главной задачей семилетнего мальчишки оказалась проблема «прокорми себя и своего ближнего». Мишка находил остатки пищи, и, разделив на две части по совести, одну съедал сам, а вторую нёс родителям.
Двери Мишкиного дома всегда были радушно распахнуты для любого страждущего по той простой причине, что их, дверей, не было вовсе – по пьяной лавочке Мишкин отец продал дверные полотна за пару бутылок.
Сначала отчего-то запил Мишкин отец, чуть позже, устав воевать с мужем-алкашом, присоединилась мамка, и круг замкнулся. Вначале семья лишилась посуды, чуть позже – мебели, и в конечном итоге – самоё себя, как ячейки общества.